Автор Тема: Адмирал Колчак: правды и мифы. (В.Г. Хандорин)  (Прочитано 26615 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Abigal

  • Генерал от Инфантерии
  • Штабс-Капитан
  • ****
  • Дата регистрации: бХЭ 2010
  • Сообщений: 673
  • Спасибо: 179
В.Г. ХАНДОРИН
АДМИРАЛ КОЛЧАК: ПРАВДА И МИФЫ




Научно-популярная монография кандидата исторических наук В.Г. Хандорина посвящена одному из наиболее противоречивых и неоднозначных имен отечественной истории, вокруг которого продолжаются дискуссии среди ученых и политиков – военно-политическому деятелю, белогвардейскому Верховному правителю периода Гражданской войны, выдающемуся флотоводцу, ученому, полярному путешествен-нику адмиралу А.В. Колчаку. Книга, написанная доступным литературным языком, опирается на широкий круг документальных источников и литературы и представляет попытку всестороннего объективного анализа личности и деятельности адмирала, свободную от свойственных большинству исследований о нем политических крайностей.

Научно-популярное издание

Томский государственный университет
Томск–2007

Все права сохранены.
При перепечатке- ссылка на источник обязательна

© В.Г. Хандорин, 2007

ОГЛАВЛЕНИЕ    
ВСТУПЛЕНИЕ
ПОД ПОЛЯРНЫМ НЕБОМ    
БОРЬБА ЗА ВОЗРОЖДЕНИЕ ФЛОТА    
МИРОВАЯ ВОЙНА.КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ
НА РАСПУТЬЕ. РОССИЯ В ОГНЕ    
ПЕРЕВОРОТ И ПРИХОД К ВЛАСТИ   
ПЕРВЫЕ ШАГИ ВЕРХОВНОГО ПРАВИТЕЛЯ    
СОЮЗНИКИ И БОРЬБА ЗА ПРИЗНАНИЕ    
СЛОВА И ДЕЛА   
АНАТОМИЯ ДИКТАТУРЫ   
НА ПОЛЯХ СРАЖЕНИЙ    
КАТАСТРОФА    
АДМИРАЛ - ПОСЛЕДНЕЕ ПЛАВАНИЕ
ПОСЛЕСЛОВИЕ    
О ЛИЦАХ УПОМЯНУТЫХ В КНИГЕ    
КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

А так же: ИЛЛЮСТРАЦИИ.

Для Ваших Отзывов о Книге

ОГЛАВЛЕНИЕ

Вступление 5
Под полярным небом и под дулами орудий

Родословные корни адмирала. – Морской корпус и начало службы. –
Поиски Земли Санникова. – Розыски пропавшего Толля. – Женитьба. –
Русско-японская война 17

Борьба за возрождение флота

В Морском генеральном штабе. – Возвращение к научной
деятельности. – Накануне большой войны 23

Мировая война. Командующий флотом

Война: звездное время Колчака. – Командующий Черноморским
флотом. – Анна Тимирева 32

На распутье. Россия в огне

Истоки русской революции. – Февраль 1917 года и его последствия. –
Революция и Колчак. – Уход с Черноморского флота. – Командировка
в Америку. – Отношение к Октябрьскому перевороту. – В поисках
выхода. – Милитаризм Колчака. – И снова Анна Тимирева. – Причины
Гражданской войны. – Соотношение сил внутри страны (большевики,
белые, эсеры и др.). – Роль национальных движений и «интервенции». – Колчак в Сибири. – Накануне переворота 41

Военный переворот и приход к власти

Подготовка переворота 18 ноября. – Арест Директории. – Верховный
правитель 76

Первые шаги Верховного правителя

Реакция общества на переворот. – Эсеры «слева» и атаманщина
«справа». – Власть побеждает 84

Союзники и борьба за признание

Отношения с союзниками. – Версаль и Принцевы острова. – Золотой
запас. – Патриотизм и дипломатия. – Колчак и Деникин. – Вопрос
о международном признании 97

Слова и дела

Социально-политическая программа белых; ее слабость. –
Великодержавные лозунги. – Политика «в теории» и на практике. –
Презрение к демократии. – Либерализм в экономике. – Земельный
и рабочий вопросы. – Идеологический вакуум 136

Анатомия диктатуры

Внешний антураж диктатуры. – Управление в центре и на местах. –
Отношения с различными партиями. – Засилье военных. –
Правоохранительные органы. – Борьба с большевизмом, белый террор
и контрразведка. – Организация пропаганды. – Тяготы войны. – Нравы
тыла. – Белая армия. – Социальные опоры режима. – Штрихи личности
Верховного правителя 181

На полях сражений

Гром побед. – Метаморфозы противника. – Перелом и попытки
остановить его 234

Катастрофа

Крушение фронта и попытки найти выход. – Роковая роль чехов. –
Предательство союзников и выдача Колчака. – Судьба золотого запаса 246

Адмирал уходит в последнее плавание

Следствие. – Секретный приказ Ленина о расстреле. – Расстрел. –
Судьба Анны Тимиревой 259

Послесловие 265

Иллюстрации

Справки о наиболее значительных лицах, упоминаемых
в книге 267

Краткая библиография 280

Источник: http://kolchak.sitecity.ru/index.phtml
« Последнее редактирование: 07.07.2011 • 17:59 от Abigal »
"Я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего."
***
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось, – только бы нам не расставаться".
Александр Васильевич Колчак

"...Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет."

Правила проекта "Белая гвардия"

Оффлайн Abigal

  • Генерал от Инфантерии
  • Штабс-Капитан
  • ****
  • Дата регистрации: бХЭ 2010
  • Сообщений: 673
  • Спасибо: 179
ВСТУПЛЕНИЕ

Прошлое несет в себе зерна настоящего и будущего – и тот, кто не хочет видеть этого, попросту невежествен. Скажу более: в этой книге несведущий читатель не раз с удивлением убедится в справедливости поговорки о том, что «новое – это хорошо забытое старое». Это не значит, что история движется по кругу: разумеется, ей свойственно развитие; но параллели порой просто поразительные. Но для начала – небольшое вступление о том, кому эта книга посвящена.
Прошло более 80 лет со дня гибели Александра Колчака и более 15 лет – с момента падения власти, с которой он боролся и которая уничтожила его. Но страсти вокруг его имени до сих пор не утихают.
Вот лишь несколько ярких примеров. В 1999-2006 годах по настойчивым ходатайствам энтузиастов Белого движения дело о реабилитации Колчака пять раз (!) рассматривалось в высоких судебных инстанциях. Казалось бы, какой-то сюрреализм – пересматривать политическое дело в отношении человека, репрессированного уже несуществующей властью – можно сказать, другим государством (почему-то никому не приходит в голову добиваться реабилитации в судебном порядке, скажем, князя Курбского или царевны Софьи. К тому же Колчака расстреляли вообще без суда).  Но поскольку это дело не давало покоя поклонникам белых, они упорно добивались своего и заручились поддержкой влиятельных деятелей (среди них – недавно умерший председатель комиссии по реабилитации жертв политических репрессий при Президенте России, в прошлом – член Политбюро ЦК КПСС и «прораб перестройки» Александр Яковлев). По словам инициаторов сооружения памятника Колчаку, в последнее время за его реабилитацию стали высказываться и некоторые российские военные: в качестве примера они приводили письмо, которое будто бы направила Главному военному прокурору группа из более чем 20 адмиралов.
Однако и Забайкальский военно-окружной суд (куда впервые подавалось ходатайство о реабилитации), и Верховный суд России (причем дважды), и Главная военная прокуратура, и Омская областная прокуратура отклонили ходатайство. Официальное обоснование: тот факт, что Колчак «не препятствовал» репрессиям против мирного населения в обстановке гражданской войны (хотя его противники-большевики не только тоже «не препятствовали» этому, но и организовывали такие репрессии, как видно из приводимых в тексте телеграмм их вождя В.И. Ленина, чтобы запугать это самое население). Правда, ряд крупных адвокатов готовы оспаривать это решение, опираясь на определение Конституционного суда. Поэтому ревнители памяти адмирала не унывают и намерены продолжать добиваться своего.
С другой стороны, недавно возвращено исконное имя названному в ознаменование заслуг Колчака как ученого в Заполярье острову в Карском море у побережья Таймыра, переименованному в 1937 году советской властью в остров Расторгуева. В 2004 году по ходатайству Русского географического общества соответствующее постановление было принято Таймырской окружной думой, а год спустя переименование острова утверждено правительством России – вопреки протестам красноярских краевых депутатов-коммунистов.
Следующий пример. В 2001 году руководство Морского корпуса в Петербурге, воспитанником которого был Колчак, приняло решение об установлении мемориальной доски на стенах этого заведения. Но акция была сорвана группой ветеранов (нет, уже не Гражданской войны – тех, похоже, к нынешнему времени совсем не осталось в живых), поддержанных некоторыми старшими офицерами, до сих пор не изжившими прививок советского воспитания. Лишь год спустя мемориальная доска все-таки была установлена. Но для этого потребовалось личное вмешательство главкома Военно-морского флота России.
Наконец, в ноябре 2004 года в Иркутске, где оборвалась жизнь адмирала, на месте расстрела ему был открыт первый в России памятник. Его автором стал известный скульптор В. Клыков. У подножия 6-метровой бронзовой фигуры Колчака (в распахнутой шинели внакидку) на постаменте изображены барельефы солдат в форме Красной и Белой армий, опустивших скрещенные штыки. По замыслу автора монумента, это символизирует примирение, «чтобы на Русской земле никогда не повторилась трагедия Гражданской войны». На церемонии открытия памятника, состоявшейся в присутствии губернатора и всего местного «истеблишмента», с подобающими воинскими почестями (почетным караулом, винтовочными залпами) и под звуки российского гимна, выступил известный писатель Валентин Распутин: «Такие личности, как Александр Колчак, при всей неоднозначности их деяний достойны того, чтобы о них помнил народ».
В Омске – бывшей «столице» Колчака – было принято решение открыть мемориальную доску на доме, где жил адмирал. Свою телеграмму по этому поводу прислал Патриарх Московский и всея Руси Алексий II: «Сердечно поздравляю… знаменательной датой – празднованием 130-летия со дня рождения адмирала Колчака – Верховного правителя России. Ныне мы возвращаемся к истории нашей страны, вспоминая славных предшественников, среди которых имя Колчака занимает достойное место…». На церемонии открытия мемориальной доски губернатор Омской области Леонид Полежаев назвал адмирала «одним из выдающихся сыновей России», «представителем цвета российской интеллигенции и самой знаковой фигурой Белого движения». Недавно установлена мемориальная доска в Екатеринбурге. Сегодня в Омске обсуждается проект открытия памятника Верховному правителю.
Любопытнейший малоизвестный факт: впервые соорудить памятник Колчаку решило при его жизни – в мае 1919 года – в том же самом Омске местное общество художников и любителей изящных искусств (хотя вообще-то ставить монументы при жизни в христианских странах никогда не было принято, лишь впоследствии эту «моду» ввел Сталин). Проект памятника был заказан известному скульптору И. Шадру, а его сооружение предполагалось за счет частных пожертвований. Об этом писали в то время газеты[1]. Тогда осуществить эту идею так и не успели: белые были разгромлены. Неизвестно, успел ли скульптор Шадр изготовить проект памятника. По иронии судьбы, возможной только в эпохи больших революций, впоследствии он создал… статую В.И. Ленина на Земо-Авчальской ГЭС! (Нечто подобное – только наоборот – было во времена Французской революции. Там известный революционный художник Давид, автор популярной картины «Смерть Марата», стал в дальнейшем придворным живописцем Наполеона).
И вот теперь, спустя более 80 лет, первый монумент белому Верховному правителю воздвигнут, правда, не в бывшей его «столице», а в городе, где оборвалась его жизнь.
Казалось бы, точка поставлена? Как бы не так! Инициатором установки памятника стала местная патриотическая организация, но для того, чтобы осуществить эту идею, ей потребовалось 5 лет! Мэр и Городская дума Иркутска долго колебались. Особенно остро выступали против пенсионеры и коммунисты. Они и сейчас добиваются демонтажа памятника[2].
Парадоксально, но память Колчака впервые была «увековечена» в наше время совсем другим способом: с середины 90-х годов иркутские пивовары стали выпускать пиво «Адмирал Колчак», с портретом на этикетке. Пиво приобрело популярность, и его название (как и водка «Распутин») никаких дискуссий, понятное дело, не вызвало – это ведь «не всерьез».
А как же быть с позицией Верховного суда? Получается, что у нас в стране воздвигают памятники людям, которым отказал в реабилитации высший государственный суд. Между тем, кровавые репрессии применялись Колчаком прежде всего в борьбе с повстанческими вооруженными формированиями, которые зверски вырезали всех сторонников его власти – власти пусть и «не легитимной», но во всяком случае формально боровшейся за восстановление законности против узурпаторов-большевиков (после разгона ими Учредительного собрания в России не осталось никакой легитимной власти). Что же касается преступлений контрразведки и карательных отрядов, то лично он не был к ним причастен – хотя до него и доходили сведения о них.
С юридической точки зрения, в вину ему можно поставить лишь то, что он боролся с этими явлениями чересчур формально, никого конкретно не наказывая и считая подобные эксцессы неизбежными в обстановке Гражданской войны. Да так оно и было. И если судить по этому принципу, то Владимир Ильич Ленин, поощрявший массовые расстрелы невинных заложников, виновен гораздо больше…

О полярном расхождении оценок деятельности Колчака в мемуарной и исторической литературе и говорить не приходится. Воспоминания его противников и «писания» советских официальных историков (а других при советской власти, начиная с 30-х годов, не печатали) дают крайне одностороннее и негативное освещение и самой личности Колчака, и возглавлявшегося им режима по черно-белой схеме: «хорошие красные – плохие белые». Наряду со смакованием рассказов о зверствах «колчаковской военщины» и попытками изобразить Колчака как «марионетку империалистов Антанты», то есть как фигуру не только «антинародную», но и вообще «антинациональную», в этих изданиях встречаются и прямые небылицы и сплетни (вроде того, что он прибыл в Сибирь вместе с английскими генералами, а его подруга А.В. Тимирева была ни больше ни меньше как «княжной»).
Любопытно, что во всей мемуарной советской литературе о Колчаке какие-то крупицы объективности можно найти – как это ни парадоксально – лишь в воспоминаниях его непосредственных палачей, организаторов и участников ареста и расстрела, охотно публиковавшихся в СССР в 20-х годах, когда такое участие считалось почетной революционной заслугой (И. Бурсака, А. Нестерова, С. Чудновского). По крайней мере, они единодушно отмечают личное мужество, проявленное адмиралом перед лицом смерти. При этом роль Ленина в организации его расстрела тщательно скрывалась, о ней были осведомлены лишь единицы посвященных, и если бы не уцелевший в его архиве документ, мы бы никогда не узнали всей правды об этом.
Не менее, если не более, любопытны и показательны отдельные высказывания самого большевистского вождя В.И. Ленина о Колчаке – одном из главных своих противников. Что интереснее всего – призывая трудящихся напрячь все силы на борьбу с супостатом и его сокрушение, Владимир Ильич, в отличие от подавляющего большинства советских историков и мемуаристов, совершенно не смакует росказни о «зверствах» Колчака. Более того, он, сам возведший государственный террор в систему, с полным пониманием относится к методам врага и как бы с позиции холодного наблюдателя замечает по этому поводу: «Довольно неумно порицать Колчака только за то, что он насильничал против рабочих и даже порол учительниц за то, что они сочувствовали большевикам. Это вульгарная защита демократии, это глупые обвинения Колчака. Колчак действует теми способами, которые он находит»[3]. Ничего удивительного в таком высказывании нет: «вождь мирового пролетариата» сам не только применял подобные методы в «классовой борьбе», но и культивировал их.
Из советских военных историков заслуживает внимания добротная с точки зрения исследователя (при всех идеологических штампах) монография видного «военспеца» Красной армии (позднее репрессированного) Н.Е. Какурина «Как сражалась революция», изданная еще в 20-е годы. В ней, в частности, начисто опровергаются расхожие в советские времена и излюбленные коммунистами версии о якобы массированной иностранной интервенции и о том, будто бы красные победили белых меньшими силами.
Представляют интерес в этом отношении и воспоминания о гражданской войне одного из главных деятелей большевистской партии, организатора и первого руководителя Красной армии Л.Д. Троцкого «Как вооружалась революция», а также исторический труд бывшего командующего 5-й красной армией Г.Х. Эйхе «Опрокинутый тыл». По крайней мере, при всей враждебности они не опускаются в своих книгах до дешевых инсинуаций. В частности, Эйхе выступал против недооценки личной роли Колчака, изображавшегося советской пропагандой простым «ставленником Антанты», отмечал гибкость его аграрной политики, опровергал миф о «комбинированных походах Антанты» на Советскую Россию, разбирал стратегические ошибки красного командования.
Подобные признания из-под пера советских мемуаристов и историков – к тому же убедительно подкрепленные фактами и цифрами – тем более ценны, что исходили от врагов белых, которым уж точно не было никакой нужды обелять их действия. Что касается практически всей остальной литературы, выходившей в советские времена о Колчаке и о белых вообще, то она принадлежит к чисто пропагандистскому жанру (хотя и с претензией на историзм) и сегодня годится разве что на макулатуру.
В позднейшей советской исторической литературе единственная попытка серьезно, объективно исследовать деятельность Колчака и белых – хотя и тоже не свободная от предвзятости и обязательных в то время идеологических клише – принадлежит перу Г.З. Иоффе («Колчаковская авантюра и ее крах», а также «Крах российской монархической контрреволюции»). По крайней мере, этот автор перед лицом фактов признает, что белые предводители А.В. Колчак и А.И. Деникин не были простыми «ставленниками Антанты», а играли все же в основном самостоятельную роль.
Эмигрантская и зарубежная литература, лишенная железной узды советской цензуры, была несравненно более свободна в описании и оценках эпохи. Особую ценность в ней представляют дневники и воспоминания людей, лично знавших Колчака и близко работавших с ним: его соратников – министров А. Будберга, П. Вологодского, Г. Гинса, В. Пепеляева, И. Сукина, генералов М. Занкевича, М. Иностранцева, К. Сахарова, Д. Филатьева, адмирала М. Смирнова, личного адъютанта В. Князева, а также возлюбленной адмирала А.В. Тимиревой (Книпер-Сафоновой), представителей иностранных военных миссий при правительстве Колчака – американца В. Гревса, француза М. Жанена, англичанина Дж. Уорда. Они содержат незаменимые личные впечатления о Колчаке лиц, близко его знавших, освещают те стороны его жизни и деятельности, которые оставались «за кулисами» официальных документов и вне поля зрения сторонних наблюдателей.
Разумеется, большинство из этих мемуаристов, лишенных родины в результате Гражданской войны либо репрессированных советской властью (как Тимирева), были подвержены страстям своей эпохи и глубоко переживали их. Отсюда их однозначное резко негативное отношение к победившему их противнику, известная односторонность в освещении событий. Некоторые из них так и не извлекли должных выводов из своего поражения, и мемуары их – при том ценном фактическом материале, что в них содержится, проникнуты апологетикой по отношению к своему погибшему вождю.
Другие, пытаясь осмыслить причины катастрофы, при всем лично положительном и уважительном отношении к Колчаку, старались все же быть объективными и не умалчивать о теневых сторонах его деятельности, о недостатках, ошибках и промахах.
Воспоминания иностранных представителей ценны прежде всего тем, что они, при всем своем слабом знакомстве с жизнью и условиями России, могли оценивать людей и события «свежим глазом», с позиции сторонних наблюдателей, то есть более беспристрастно, нежели соотечественники.
Среди произведений эмигрантских историков особо выделяется капитальный 3-томный труд С.П. Мельгунова «Трагедия адмирала Колчака». Этот автор, сам по политическим взглядам демократ, то есть идейный противник и Колчака, и большевиков, более других старался быть объективным, анализируя историческую обстановку. Его позиция в известной степени двойственна: оценивая Белое дело как пошедшее по ложному пути, указывая на его ошибки, он при этом находился под обаянием личности Колчака и немало сделал для романтизации его образа. Труд С.П. Мельгунова остается до сих пор наиболее полным и относительно объективным исследованием о Гражданской войне в Сибири. В целом же для эмигрантской литературы – в противоположность советской – была характерна тенденция к его идеализации.
Этим же недостатком грешат и произведения современных российских историков о Колчаке. Основная их ценность в том, что они впервые извлекли из архивов (прежде засекреченных) некоторые документы, ранее недоступные ни эмигрантским и зарубежным, ни тем более советским историкам – и прежде всего, ценнейший документ, подтвердивший факт организации бессудной казни Колчака не местными сибирскими властями (как утверждалось ранее), а лично Лениным и кремлевским руководством.
Кроме того, их заслуга в самом факте пересмотра исторической роли лично Колчака и Белого движения в целом. На протяжении многих десятилетий это имя служило на его родине синонимом врага, писать и говорить о котором можно было преимущественно в негативных, «разоблачительных» тонах. О его заслугах перед Россией в качестве флотоводца и ученого вообще не принято было упоминать. И если в 20-х годах еще печатались – хотя и с большими цензурными купюрами – хотя бы воспоминания отдельных (далеко не всех, в отличие от зарубежных изданий) участников и руководителей Белого движения, то потом и они были изъяты из общего доступа в «спецхраны» библиотек. Лишь в ходе «перестройки» и наступления гласности в конце 80-х годов появилась возможность исследовать Белое движение и писать о нем объективно, были рассекречены архивы, возобновились публикации зарубежных изданий. Впервые полностью опубликованы материалы следственного дела Колчака.
Но при этом нельзя не сказать, что после многих десятилетий советской идеологической пропаганды первой реакцией стал «перехлест» в обратную сторону. Большинство молодых историков не избежали в этих условиях искуса тотальной переоценки истории со сменой «плюсов» на «минусы», то есть изображения исторической действительности по-прежнему в черно-белых тонах, только в противоположном направлении. Следуя этим путем, они впали в идеализацию Белого движения и лично Колчака. Да и в более широком общественном сознании произошел столь же крутой разворот на 180 градусов. «Романтика» конармейцев и Павок Корчагиных сменилась не менее сомнительной «романтикой» поручиков Голицыных и корнетов Оболенских. Лишь немногие историки не поддались этому искушению. Среди них – С.П. Звягин, Н.В. Греков, Н.С. Ларьков, М.П. Шиловский, В.И. Шишкин, перу которых принадлежат серьезные статьи и исследования об отдельных сторонах деятельности колчаковского правительства. Но по-настоящему объективной обобщающей биографии Колчака до сих пор нет, все попытки ее воспроизведения (даже такими известными и уважаемыми учеными, как И.Ф. Плотников) грешат все той же идеализацией.

Свою лепту в идеализацию образа Колчака внес и такой крупный авторитет современного общественного сознания, как А.И. Солженицын (кстати, отразивший образ Колчака в своем романе-эпопее «Красное колесо»). Во время своей известной встречи с Президентом России В.В. Путиным в 2001 году он со свойственной ему бескомпромиссностью прямо назвал Колчака и Столыпина «самыми великими деятелями в истории России». При всем глубоком уважении к почитаемому мной Александру Исаевичу, как к истинному патриоту и несгибаемому борцу, и при всем положительном резонансе сделанного им заявления, посмею все же выразить мнение, что в данном случае он несколько погорячился. Из других авторитетных современных деятелей культуры подобным образом высказывались о Колчаке автор памятника ему скульптор Вячеслав Клыков и популярный кинорежиссер Никита Михалков.
Надо сказать, что трагический образ и судьба Колчака издавна привлекали представителей творческой интеллигенции, в особенности поэтов и писателей. В представлении советских по духу авторов рисовалась мрачная и зловещая, хотя и по-своему колоритная фигура. «Орлом клевался верховный Колчак»,– писал Владимир Маяковский. В талантливой поэме Николая Асеева о Гражданской войне белый адмирал произносит целый монолог, начинающийся словами: «Я, отраженный в сибирских ночах трепетом тысяч огней партизаньих, я, адмирал Александр Колчак, проклятый в песнях, забытый в сказаньях…».
В противовес им, писатели-эмигранты создали традицию художественной идеализации образа Верховного правителя. Она вполне гармонировала с их горькой ностальгией по утраченной Родине, рухнувшие надежды на «спасение» которой они связывали с белыми, а трагический конец Колчака придавал ему в их глазах ореол великомученика. Основу этой традиции заложили такие признанные мэтры русской литературы, как Иван Бунин, Александр Куприн, Иван Шмелев (из оставшихся в Советской России одно время увлекался Колчаком Максимилиан Волошин). Ее подхватили представители позднейшей, уже советской волны эмигрантов-диссидентов от литературы, наиболее ярким из которых, помимо Солженицына, был Владимир Максимов, а следом за ними – современные российские авторы. Со временем образ адмирала преломился в сознании антисоветски настроенной интеллигенции весьма своеобразно: на смену трагическому герою (каким его изображал еще Солженицын и который отчасти запечатлелся в некоторых современных документальных фильмах) – пусть и несколько приукрашенному, но все же «узнаваемому», пришел мятущийся чеховский интеллигент, одержимый постоянными сомнениями и комплексами. Именно в таком виде он воспроизведен и в театральных постановках, в одной из которых его роль исполняет известный артист Георгий Тараторкин. Образ, совершенно далекий не только от реального адмирала Колчака, но и чуждый психологии профессионального военного человека вообще.
Свердловская киностудия совместно с Мосфильмом снимает сейчас художественный телесериал о Колчаке с Константином Хабенским в главной роли с масштабными и дорогостоящими «натурными» съемками. Выход фильма на экраны ожидается в 2008 году. Пока трудно сказать, каким он будет…
Вообще, в истории, как и в обыденной жизни, нельзя видеть все только в черных или розовых красках. Жизнь намного сложнее, многоцветнее. И преимущество историков перед современниками как раз в том и состоит, что с высоты прошедших лет, когда улеглись страсти изучаемой эпохи, они способны более взвешенно и непредвзято рассматривать события, видеть их во всей совокупности, при этом не теряя ощущение эпохи и психологии ее современников. В отношении данной темы настала пора выполнить эту задачу.
В свете всего сказанного, автор книги ставит своей задачей воспроизвести Белое движение и образ Колчака во всей сложности и противоречивости на фоне страшных и грандиозных потрясений, которые переживала наша Родина в те годы, и дать им свою личную оценку.
При этом не случайно, что имя Колчака вызывает наибольший интерес и внимание из всех руководителей Белого движения (даже по сравнению с А.И. Деникиным, сыгравшим в Гражданской войне нисколько не меньшую роль. Об отношениях между этими двумя выдающимися деятелями на этих страницах тоже пойдет речь). Прежде всего, имея статус Верховного правителя, признанного в этом качестве всей остальной Белой Россией, он был знаменем Белого движения, его формальным главой в масштабах всей страны. Кроме того, биография и судьба его настолько интересны, а личность настолько многогранна и одаренна, что непредвзятому исследователю трудно избежать искушения и не поддаться обаянию его образа.
Сегодняшний интерес к личности Колчака и Белому движению в целом во многом актуален. Он затрагивает такие вопросы, как популярность идеи диктатуры среди значительной части российского населения, соотношение слов и дел в деятельности политиков, эволюция позиций либералов и коммунистов с тех давних пор (в том числе в национальном вопросе), и в частности, вариант тесного сотрудничества либералов с диктаторским режимом в определенных исторических условиях.
Во всяком случае, на сегодняшний день подлинно научной его биографии до сих пор не создано. Предлагаемая вниманию читателей книга носит научно-популярный характер и представляет собой попытку всестороннего осмысления личности адмирала Колчака и его противоречивой исторической роли на основе документов и фактов. В ней широко использованы материалы сибирской периодической печати 1918–1919 гг., ярко иллюстрирующие события, воспоминания участников событий, а также произведения лучших российских и советских историков (с точки зрения богатства и полноты фактического материала еще раз хочется особо отметить труды С.П. Мельгунова, Н.Е. Какурина, Г.Х. Эйхе, Г.З. Иоффе, из современных авторов – И.Ф. Плотникова). И хотя автор не скрывает определенных симпатий к своему герою, ему хотелось бы как историку, чтобы на смену черно-белым тонам пришла более полная цветовая гамма…
Кем же он был – этот человек, о котором так разноречиво говорили и писали и вокруг имени которого до сих пор не улягутся страсти? Пожалуй, начнем с начала…


[1] Газета «Заря» (Омск). 1919, 1 мая; газета «Сибирская жизнь» (Томск). 1919, 9 мая.
[2] Вопреки сообщениям журналистов, памятник Колчаку – не первый монумент представителю Белого движения в России. За год до этого в городе Сальске Ростовской области был открыт памятник генералу Сергею Маркову – яркому командиру Добровольческой армии, погибшему в 1918 г.
[3] Ленин В.И. Полн. собр. соч., 5-е изд., т. 38, с. 355.
"Я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего."
***
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось, – только бы нам не расставаться".
Александр Васильевич Колчак

"...Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет."

Правила проекта "Белая гвардия"

Оффлайн Abigal

  • Генерал от Инфантерии
  • Штабс-Капитан
  • ****
  • Дата регистрации: бХЭ 2010
  • Сообщений: 673
  • Спасибо: 179
ПОД ПОЛЯРНЫМ НЕБОМ

Родословные корни адмирала. – Морской корпус и начало службы. – Поиски Земли Санникова. – Розыски пропавшего Толя. – Женитьба. Русско-японская война.

Александр Васильевич Колчак родился 4 (16) ноября 1874 года[4] в Санкт-Петербурге в потомственной дворянской семье офицера морской артиллерии. Егo отец Василий Иванович (к тому времени ему было 37 лет), ветеран Крымской войны, участник легендарной обороны Севастополя, вышел в отставку в 1889 г. в чине генерал-майора, умер в 1913-м. Мать будущего адмирала, Ольга Ильинична (1855–1894), уроженка Одессы, происходила из дворянского рода Посоховых. Она умерла довольно рано, когда ее сыну было лишь 20 лет. У Александра была старшая сестра Екатерина.
Семейные архивы Колчаков погибли в Польше после революции. Достоверно известно лишь, что в 1739 году, во время русско-турецкой войны, комендант крепости Хотин на Днестре Колчак-паша («колчак» по-тюркски – «боевая рукавица») попал в русский плен. Он упоминается в оде М.В. Ломоносова на взятие Хотина: «Кто скоро толь тебя, Колчак, учит российской сдаться власти, ключи вручить в подданства знак и большей избежать напасти?..».
Будучи отпущен из плена после войны, Колчак-паша не вернулся в Турцию и осел в Галиции (Западной Украине). Его потомки перешли в христианскую веру. Правнук Колчак-паши был уже русским подданным и владел наделом земли в Херсонской губернии. Это прадед адмирала. К моменту рождения будущего Верховного правителя у Колчаков уже не оставалось земельной собственности, так что их можно отнести к «беспоместной», как тогда говорили, чисто служилой категории дворянства.

Начав свое образование в гимназии, Александр Колчак после
3-го класса (что соответствует 7-му классу современной средней школы) перевелся в Морской корпус – старейшее и основное военно-морское учебное заведение Российской империи (на стенах которого установлена мемориальная доска), сочетавшее курсы кадетского корпуса и военно-морского училища (старшие, гардемаринские классы). В выборе профессии сказалась семейная традиция: и отец, и дядья будущего Верховного правителя были военными. По воспоминаниям однокашников Колчака, уже в корпусе он выделялся не только выдающимися способностями, но и сильным характером, качествами лидера, умением подчинять себе людей. В старших классах он, интересуясь военным производством, изучал слесарное дело на Обуховском заводе, где работал его отец.
По окончании корпуса в 1894 году Колчак был произведен в первый морской офицерский чин мичмана. Ему было 20 лет, закончил учебу он вторым по успеваемости в своем выпуске.
После выпуска молодой офицер несколько лет прослужил на кораблях Балтийского флота – броненосном крейсере «Рюрик», затем клипере «Крейсер», плавал в водах Тихого океана. В 1898 году он был произведен в лейтенанты. Из-за перехода на службу в Академию наук, о чем пойдет речь далее, Колчак пробудет в этом чине восемь лет. Но здесь следует пояснить, что в дореволюционном русском флоте с конца XIX века офицерских чинов было всего четыре (мичман, лейтенант, капитаны 2-го и 1-го рангов), тогда как сейчас их не меньше, чем в армии. Так что лейтенанты уже могли самостоятельно командовать кораблями средних классов (например, миноносцами).
Молодой Колчак всерьез увлекся изучением океанографии и гидрологии и в 1899 году опубликовал свою первую научную статью.
Из воспоминаний одного из начальников молодого Колчака, будущего адмирала Г. Цывинского:
«Это был необычайно способный и талантливый офицер, обладал редкой памятью, владел прекрасно тремя европейскими языками, знал хорошо лоции всех морей, историю всех почти европейских флотов и морских сражений»[5].

* * *
Знакомство в 1899 году с выдающимся флотоводцем и ученым вице-адмиралом С.О. Макаровым, уходившим в плавание на ледоколе «Ермак» в Северный Ледовитый океан, послужило для Александра Колчака толчком к мечте о полярных путешествиях. И в том же году он неожиданно получает предложение из Академии наук от известного полярника барона Эдуарда Васильевича Толля, принять участие в организованной им арктической экспедиции для исследования земель к северу от берегов Сибири, где предполагалось в те годы существование большой мифической «Земли Санникова». Оказывается, работы молодого лейтенанта в журнале «Морской сборник» обратили на себя внимание барона.
Вопрос о временном переводе с военной службы в распоряжение Академии наук был благополучно решен – в те времена для моряков это было явлением нередким. Барон Толль предложил лейтенанту руководить гидрологическими работами и по совместительству быть вторым магнитологом. Готовясь к экспедиции, Александр Васильевич некоторое время стажировался в Норвегии у знаменитого полярного путешественника Фритьофа Нансена.
Летом 1900 года экспедиция на шхуне «Заря» двинулась из Кронштадта по Балтийскому и Северному морям через Ледовитый океан к берегам Таймырского полуострова. О личной роли Колчака в экспедиции лучше всего говорит аттестация, данная ему самим бароном Толлем в донесении президенту Академии наук великому князю Константину Константиновичу (двоюродному дяде царя Николая II). Отмечая его энергию и преданность делу науки, барон называет молодого лейтенанта «лучшим офицером» экспедиции. Увековечивая заслуги Колчака, Толль назвал его именем открытый путешественниками остров близ побережья Таймыра (переименованный советскими властями в 1937 году). Именем своей невесты и будущей жены Колчак назвал открытый им мыс Софьи; этот мыс сохранил свое название.
Поскольку из-за плотных льдов не удалось пройти к северу от Новосибирских островов на судне, весной 1902 года Толль принял рискованное решение с тремя спутниками пробиваться пешком на лыжах. Остальным участникам экспедиции из-за нехватки продуктов предстояло пройти от острова Беннета к югу и по завершении исследований вернуться в Петербург.
К окончанию навигации они вышли к устью Лены и через Сибирь в декабре 1902 года прибыли в столицу. Колчак доложил Академии наук о работе экспедиции, ее достижениях и неудачах и о предприятии барона Толля, от которого никаких вестей ни к тому времени, ни позднее не поступило.

Участь Э.В. Толля встревожила Академию и Русское географическое общество. В январе 1903 года не кто иной, как Колчак возглавил экспедицию, направленную на его поиски. Ближайшими его помощниками стали участник экспедиции Толля боцман Бегичев и политический ссыльный студент Оленин, занимавшийся на месте в Якутии снаряжением спасательной экспедиции. В бухте Тикси близ устья Лены Колчак взял со стоявшей там «Зари» китобойный вельбот и нанял группу туземцев – якутов и тунгусов (еще ранее к ним присоединились несколько архангельских поморов). В июле экспедиция из 17 человек с 10 нартами и вельботом, имея 3-месячный запас провизии, прибыла к Ледовитому океану. Дождавшись его частичного вскрытия, Колчак и его товарищи то под парусами, то работая веслами, то впрягаясь в лямки и перетаскивая нагруженное судно по льду, добрались за несколько недель до острова Беннета.
Здесь, у мыса Эммы, они обнаружили в камнях бутылку с записками, планом острова и указанием местоположения стоянки Толля. При переходе Колчак провалился в ледяную полынью. Тяготы полярных путешествий всю жизнь потом сказывались на его здоровье. Их последствиями стали острый ревматизм и цинга (по воспоминаниям близко знавших его людей, к 1919 г. у него уже почти не осталось собственных зубов).
На острове Беннета путешественники обнаружили дневник Толля. Выяснилось, что он прибыл на остров летом 1902 года и, не имея достаточных запасов провизии, решил заняться охотой и перезимовать здесь. Но охота оказалась неудачной. Чтобы избежать голодной смерти, Толль и его спутники двинулись на юг, в сторону материка. Дальше их следы терялись. Оставленные для них южнее запасы продовольствия остались нетронутыми. Сомнений не оставалось: группа погибла в пути.
Одновременно с поисками Толля экспедиция Колчака решала и исследовательские задачи. По возвращении в Иркутск он составил предварительный отчет о ней.

* * *
Путешествия и наука могли стать главным жизненным призванием Колчака, если бы не русско-японская война, о которой он узнал по прибытии в Якутск в конце января 1904 года. Война началась внезапным ночным нападением японского флота на русскую эскадру в Порт-Артуре. Уже через день Колчак обратился к президенту Академии наук великому князю Константину Константиновичу с просьбой отчислить его в распоряжение военно-морского ведомства.
Перед отъездом на войну в Иркутске Александр Васильевич обвенчался с Софьей Федоровной Омировой, на 2 года моложе его, из дворян Подольской губернии (на Украине), воспитанницей Смольного института благородных девиц. Это была волевая женщина с независимым характером (во многом это в дальнейшем сказалось на ее отношениях с мужем). После венчания молодая жена в сопровождении свекра (отца Колчака) вернулась в Петербург, а муж в марте прибыл на войну, в Порт-Артур. Его сопровождал все тот же неизменный боцман Никифор Бегичев.
Сразу по прибытии Колчак явился к командующему флотом вице-адмиралу С.О. Макарову. А всего через несколько дней, 31 марта, он стал свидетелем гибели адмирала на подорвавшемся на мине и затонувшем флагманском броненосце «Петропавловск». Степана Осиповича Макарова Колчак считал своим учителем.
В Порт-Артуре он, пробыв недолго на крейсере «Аскольд», назначается командиром миноносца «Сердитый». За сравнительно недолгое время он успел отличиться: на поставленной экипажем его миноносца мине подорвался японский крейсер «Такосадо».
В начале осени, когда основные боевые действия разворачивались уже на суше, больной ревматизмом Колчак назначается на берег командиром батареи морских орудий.
После капитуляции Порт-Артура в канун нового 1905 года Колчак попал в плен. Война для него кончилась. В числе других пленных он был вывезен в Японию, в Нагасаки, а весной, еще до окончания войны, отпущен на Родину. В Петербурге медкомиссия признала его инвалидом и дала полугодичный отпуск для лечения на водах.
За героизм, проявленный на войне, Колчак был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость» и боевыми орденами.


[4] Далее все даты до 1 февраля 1918 г. – по старому стилю. Кстати, в протоколе допроса Колчака годом его рождения ошибочно указан 1873 (видимо, ошибка стенографистки). Отсюда эта неверная дата перекочевала в ряд изданий.
[5] Цывинский Г.Ф. 50 лет в императорском флоте. – Рига, б/г. – С. 160.
"Я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего."
***
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось, – только бы нам не расставаться".
Александр Васильевич Колчак

"...Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет."

Правила проекта "Белая гвардия"

Оффлайн Abigal

  • Генерал от Инфантерии
  • Штабс-Капитан
  • ****
  • Дата регистрации: бХЭ 2010
  • Сообщений: 673
  • Спасибо: 179
БОРЬБА ЗА ВОЗРОЖДЕНИЕ ФЛОТА

В Морском генеральном штабе. – Возвращение к научной деятельности. – Накануне большой войны.

После лечения Колчак первым делом завершает работу над отчетом об обеих экспедициях и в январе 1906 года представляет его в Академию наук. Ее материалами живо интересовался сам президент Академии, великий князь Константин Константинович. Они оказались настолько богатыми, что для их изучения и обработки была создана специальная комиссия Академии наук, проработавшая до 1919 года.
Имя Колчака приобретает широкую известность в научных кругах. Русское географическое общество под председательством знаменитого академика П.П. Семенова-Тян-Шанского присваивает ему редкую награду – Большую Константиновскую золотую медаль. До него этой медали удостаивались лишь три маститых полярных путешественника, все трое – иностранцы: Ф. Нансен, Н. Норденшельд и Н. Юргенс. Исследования двух экспедиций легли в основу его капитальной научной монографии «Лед Карского и Сибирского морей», изданной Академией наук и в 1928 году переизданной Американским географическим обществом в сборнике «Проблемы полярных исследований», где были собраны работы свыше 30 наиболее известных полярных путешественников.
По существу, в этом фундаментальном труде Колчак заложил основы учения о морских льдах. Он открыл, что арктический ледовый пак совершает движение по часовой стрелке, причем «голова» этого гигантского эллипса упирается в Землю Франца-Иосифа, а «хвост» находится у северного побережья Аляски. Им был введен в научный оборот ряд новых океанологических терминов.
Уже в 1906 году, после представления Академии официального отчета об экспедициях, Колчак возвращается на военную службу. Горечь и потрясение, пережитые им и многими другими патриотически настроенными молодыми офицерами от разгрома и фактической гибели родного флота в минувшую войну, под Порт-Артуром и Цусимой, побудили их на основе собственного боевого опыта и с учетом уроков войны в целом к разработке программы возрождения флота и его коренной технической и организационной модернизации. Война с Японией преподнесла русским морякам жестокий урок, и лучшие из них не допустили того, чтобы этот урок прошел даром.
Одним из первых результатов настойчивых записок Колчака и его единомышленников стало создание в том же 1906 году Морского генерального штаба – специального органа по разработке оперативно-тактических, технических и организационных планов подготовки флота к войне. Наряду с ним, сохранился и Главный морской штаб, по-прежнему ведавший кадровым составом флота и административно-хозяйственными вопросами.
Сразу же после образования Морского генерального штаба Колчак, вскоре произведенный в капитаны 2-го ранга, получил назначение в него в качестве начальника статистического отдела. Вдруг он оказался, можно сказать, «не по чину», одной из ключевых фигур в деле разработки программы возрождения флота. Его талант засверкал новыми гранями. Как генератор идей и организатор он проявляет завидную энергию и оказывает большое влияние на офицерскую молодежь. Вокруг него группируется кружок единомышленников – молодых офицеров, прозванных в шутку «младотурками», который выступает вскоре с развернутой и обоснованной по всем статьям программой.
Параллельно капитан Колчак становится экспертом комиссии по обороне Государственной Думы, возглавляемой лидером партии октябристов, энтузиастом развития военной мощи России А.И. Гучковым, выступает с докладами в этой комиссии и в различных общественных собраниях.
Было ясно, что причиной трагедии русского флота в войне с Японией стала наша отсталость. Флот был большой, но корабли строились хаотично, без всякого плана, имели разнокалиберные орудия, слабую броню, плохо стреляли. В руководстве флота засели старые косные адмиралы, мыслившие отжившими категориями; по признанию самого Колчака, единственным светлым деятелем флота в доцусимский период был все тот же вице-адмирал С.О. Макаров. Боевая подготовка была очень слаба, далека от новых требований. Все эти обстоятельства и привели к трагедии Порт-Артура и Цусимы.
В Морском генштабе, который моряки сокращенно называли «Генмор», Колчак возглавлял комиссию по изучению военных причин цусимского разгрома. В частности, он пришел к выводу, что серьезной ошибкой русского командования было непринятие мер к нарушению радиосвязи у японцев, сыгравшей колоссальную роль в ходе боя.
Наиболее сложной проблемой после поражения в войне с Японией было восстановление материально-технической базы флота с использованием новейших достижений науки и техники в области кораблестроения, вооружения и технических средств. Но прежде надо было определить, какой флот нужен России. Единой точки зрения по этому вопросу не было. В печати и публичных выступлениях офицеров различных рангов высказывались диаметрально противоположные взгляды. Одни настаивали на приоритетном развитии стратегических, линейных сил флота, другие отдавали первенство минно-торпедным силам, третьи – строительству подводных лодок, четвертые вообще считали, что России, как континентальной державе, не нужен большой флот.
В противоположность сторонникам содержания для России лишь «малого» флота, достаточного для обороны побережий, Колчак выступает убежденным поборником строительства мощного линейного флота для выполнения самых широких стратегических задач.
С другой стороны, он не умалял и значения миноносного флота: русско-японская война показала, что он является грозным и мобильным оружием и может успешно применяться не только в оборонительных целях, но и в наступательных операциях. Это прекрасно понимал С.О. Макаров, который по праву считается основоположником тактики миноносного флота, и это хорошо усвоили его ученики и последователи Н.О. Эссен и А.В. Колчак, которые впоследствии, в Первую мировую войну, широко использовали минно-торпедное оружие на Балтийском и Черном морях для решения тактических, оперативных и стратегических задач. Любопытно, что среди тогдашних единомышленников Колчака были и такие офицеры, как будущий первый начальник морских сил Советской республики Альтфатер, будущий адмирал советского военно-морского флота Шталь.
«Еще в 1907 году, – вспоминал позднее Колчак, – мы пришли к совершенно определенному выводу о неизбежности большой европейской войны… начало которой мы определяли в 1915 году»[6] (как видим, они ошиблись в прогнозах на год).
И далее: «Эту войну я не только предвидел, но и желал, как единственное средство решения германо-славянского вопроса». Последняя фраза является немаловажным штрихом для характеристики мировоззрения Колчака как убежденного милитариста.
Не забывал он и о вожделенном для России Дальнем Востоке. В 1908 году, анализируя неутешительные итоги  русско-японской войны, Колчак писал: «Распространение России на берега Тихого океана, этого Великого Средиземного моря будущего, является пока только пророческим указанием на путь её дальнейшего развития, связанный всегда с вековой борьбой, ибо только то имеет действительную ценность, что приобретено путём борьбы, путём усилий. Минувшая война – первая серьёзная борьба за берега Тихого океана – есть только начало, может быть, целого периода войн, которые будут успешны для нас только тогда, когда обладание этими берегами сделается насущной государственной необходимостью…[7]».
Из воспоминаний депутата Государственной думы Н. Савича о роли Морского генерального штаба и лично Колчака в те годы:
«Тут кипела жизнь, работала мысль, закладывался фундамент возрождения флота, вырабатывалось понимание значения морской силы, законов ее развития и бытия... И среди этой образованной, убежденной, знающей свое ремесло молодежи особенно ярко выделялся молодой, невысокого роста офицер. Его сухое, с резкими чертами лицо дышало энергией, его громкий мужественный голос, манера говорить, держаться, вся внешность – выявляли… волю, настойчивость в достижении цели, умение распоряжаться, приказывать, вести за собой других, брать на себя ответственность. Товарищи по штабу окружали его исключительным уважением, я бы сказал даже, преклонением; его начальство относилось к нему с особым доверием… Колчак… вкладывал в создание морской силы всю свою душу, всего себя целиком, был в этом вопросе фанатиком[8]».

* * *
Но путь к достижению поставленных целей был нелегким. Для осуществления судостроительной программы требовалась огромная сумма – более 300 миллионов рублей. В борьбе за ассигнование авторы программы во главе с Колчаком активно лоббировали ее в Государственной думе. Дело затормозилось и едва не сорвалось, когда морским министром в 1909 году на смену престарелому адмиралу Дикову был назначен своенравный и недалекий адмирал Воеводский, который начал переделывать запущенную уже в действие программу. «На меня, – вспоминал Колчак, – это подействовало самым печальным образом, и я решил, что при таких условиях ничего не удастся сделать, и потому решил дальше заниматься академической работой. Я перестал работать над этим делом и начал читать лекции в Морской академии»[9] (при этом отметим, что сам Колчак не имел академического образования; приглашая его читать лекции, Морская академия учитывала его большой к тому времени научный авторитет как путешественника-исследователя).
Преподавательская деятельность в Морской академии продолжалась всего несколько месяцев. За это время он прочитал курс лекций по одной из важных областей военно-морского искусства – совместным действиям армии и флота. Этот курс явился первым теоретическим обобщением опыта проведения совместных операций армии и флота на приморских направлениях. Колчака можно назвать родоначальником теории подготовки, организации и проведения совместных операций армии и флота. Принципы, изложенные им в лекциях, послужили основой для дальнейшей разработки этой теории в советское время.
Он по-прежнему остро интересовался проблемами Севера и входил в комиссию по исследованию Северного морского пути – 8 тысяч километров от Архангельска до Анадыря через 5 морей Ледовитого океана: Белое, Карское, Норденшельда (ныне – Лаптевых), Восточно-Сибирское и Чукотское.
Эта задача имела огромное стратегическое и хозяйственное значение для России. В 1908 году Совет министров признал необходимым «в возможно скором времени связать устья Лены и Колымы с остальными частями нашего Отечества как для оживления этого обширного района северной Сибири, отрезанного ныне от центра, так и для противодействия экономическому захвату этого края американцами, ежегодно посылающими туда из Аляски свои шхуны».
Начальник Главного гидрографического управления генерал-майор А. Вилькицкий, много работавший над воплощением этой идеи, предложил Колчаку включиться в подготовку экспедиции. Вместе с Маттисеном, ветераном экспедиции барона Толля, Колчак разработал ее проект. В нем предлагалось использовать стальные суда ледокольного типа, причем не такие, как макаровский «Ермак». Тот был рассчитан на ломку льда. Но океанский полярный лед, в отличие от прибрежного, никакое судно ломать и колоть было не в состоянии. Целесообразнее была конструкция, рассчитанная на раздавливание льда, с использованием для этого веса корабля. Опыт натолкнул Колчака и его друзей на мысль о постройке кораблей типа «Фрама» знаменитого Нансена, но, в отличие от него, не деревянных, а стальных. Это был проект типа ледокола (а фактически «ледодава»), который лег в основу дальнейшего развития ледокольного флота до наших дней.
По проекту Колчака и Маттисена на Невском судостроительном заводе в Петербурге были построены два ледокола такого типа – «Таймыр» и «Вайгач», водоизмещением по 1200 тонн каждый. В 1909 году они были спущены на воду. Корабли были хорошо оснащены для проведения исследований и, поскольку считались военными, имели на вооружении пушки и пулеметы. Степень их надежности и непотопляемости была настолько высокой, что они еще много лет служили исследовательским и спасательным целям и позволили сделать крупнейшие открытия. Так, в 1913 году капитан 2-го ранга Борис Вилькицкий (младший) открыл на них архипелаг Северная Земля (первоначально – Земля императора Николая II), а в 1914–1915 гг. им же был проложен Северный морской путь. Ледокол «Вайгач» затонул в 1918 г., наскочив на подводную скалу в Енисейском заливе, а «Таймыр» оставался в строю почти тридцать лет, в 1938 г. он участвовал в снятии с льдины полярной станции папанинцев.
Осенью 1909 года ледоколы направились из Петербурга через Суэцкий канал на Дальний Восток: «Вайгач» – под командой Колчака и «Таймыр» – Маттисена. Летом 1910 года они прибыли во Владивосток, куда вскоре приехал и начальник экспедиции полковник И. Сергеев.
На первое время задачи были поставлены ограниченные: пройти в Берингов пролив и обследовать его район, имея основным пунктом для съемок и астрономических наблюдений мыс Дежнева, а на зимовку вернуться во Владивосток. Основная часть программы откладывалась на следующий год. Задание было выполнено.
По возвращении во Владивосток Колчак узнает о благоприятных переменах в Морском министерстве. Пост министра занял дельный и энергичный адмирал И.К. Григорович, тоже ветеран Порт-Артура. Разработанная при участии Колчака программа модернизации флота обрела поддержку главы правительства П.А. Столыпина. В связи с этим, его просили вернуться в Петербург и продолжить работу в Морском генеральном штабе по проведению в жизнь судостроительной программы. После некоторого колебания он ответил согласием и зимой приехал в столицу. Работы экспедиции продолжались уже без него.
* * *
На этом непосредственная, столь плодотворная и значимая деятельность А.В. Колчака как полярного путешественника и исследователя закончилась. Однако мысли о далеком Севере его не покидали. В частности, в 1912 году он участвовал в обсуждении плана известной экспедиции Георгия Седова к Северному полюсу и подверг его критике за авантюризм, вообще выступая против «престижной гонки к полюсу, а за практическое освоение доступных для плавания северных морей». И уже в Гражданскую войну, будучи Верховным правителем и находясь в Сибири, он держал карту полярных исследований в своем рабочем кабинете и способствовал организации «белогвардейской», как ее именовали в советской литературе, Карской экспедиции Б.А. Вилькицкого (младшего) и экспедиции полковника Котельникова на север Оби. При его правительстве был образован Комитет по исследованию и использованию Северного морского пути, наметивший планы дальнейших экспедиций.
По возвращении в Морской генеральный штаб Колчак возглавил один из ключевых его отделов, ведавший оперативной подготовкой к войне Балтийского театра военных действий, и параллельно занимался доработкой и «пробиванием» судостроительной программы. Теперь работа была более плодотворной, исчезли прежние препоны. По этой программе строились корабли мощные, быстроходные, маневренные, с сильным вооружением определенных типов. Потом, уже во время войны, стали вступать в строй линкоры типа «Севастополь», крейсера типа «Измаил», эсминцы типа «Новик», новые подводные лодки (появившиеся на русском флоте с 1910 года – впрочем, надо отметить, что роль подводного флота и его возможности в будущем Колчак недооценивал). Кстати, буквально все линкоры, половина крейсеров и треть эсминцев советского Военно-морского флота, в 1941 году вступившего в Великую Отечественную войну, были построены именно по этой программе.
В осуществлении своей программы Колчак тесно сотрудничал с адмиралом Н.О. Эссеном (тоже героем Порт-Артура), с 1908 г. командовавшим Балтийским флотом. В 1912 году Эссен предложил ему вернуться в действующий флот. К тому времени Колчак счел свои задачи по кораблестроительной программе выполненными, штабной работой стал тяготиться и на предложение Эссена дал согласие. Правда, по некоторым вопросам строительства флота и его боевого использования у них были разногласия, но в генеральном направлении возрождения флота и подготовки его к войне расхождений не было.
Колчак был переведен на Балтийский флот, где вступил в командование эскадренным миноносцем (эсминцем) «Уссуриец». Через год он назначается на должность флаг-капитана Балтийского флота, аналогичную сухопутной должности генерал-квартирмейстера, то есть начальника оперативного отдела штаба, и производится в капитаны 1-го ранга.
В воздухе уже пахло большой войной. Колчак как один из ближайших помощников командующего флотом целиком сосредоточивается на подготовке к ней: разработке мер защиты, минирования и т.п. Время шло, и война неотвратимо приближалась...


МИРОВАЯ ВОЙНА. КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ
Война – звездное время Колчака. – Командующий Черноморским флотом. – Анна Тимирева.

К мировой войне неотвратимо вела складывавшаяся годами международная обстановка, порожденная столкновением интересов и устремлений ведущих европейских держав. В роли агрессора выступила развязавшая войну и давно готовившаяся к ней кайзеровская Германия, стремившаяся к захвату колоний, сокрушению морской гегемонии Англии и к преобладанию на европейском континенте. Ее ближайшая союзница – Австро-Венгрия рассчитывала в результате войны подчинить себе Балканы. Стремления этих держав сталкивались с жизненными интересами Англии и Франции в их колониальных владениях и одновременно той же Франции и России – на европейском континенте.
Таким образом, в этой войне Россия участвовала в союзе с западными демократиями против родственных ей по монархическому строю Германии и ее союзников. Для нее цели войны были по преимуществу оборонительными, хотя «попутно» она имела и собственные захватнические планы, прежде всего, на принадлежавшие Турции проливы Босфор и Дарданеллы – «ключи» к Средиземному морю и на Константинополь (Стамбул) – эту давнишнюю мечту русских царей. Но поскольку Россия была еще недостаточно готова к войне, правительство Николая II до последнего прилагало усилия, чтобы избежать ее.
Никто не мог предвидеть, что война окажется небывало затяжной, кровавой и изнурительной, потребует мобилизации всех материальных и человеческих ресурсов ее участников, миллионных жертв и в итоге в корне изменит политическое и географическое лицо европейского континента, приведет к крушению трех крупнейших империй (Германии, России и Австро-Венгрии) и к коммунистической революции в России. Война, которую определенно предвидел Колчак, стала лично для него и трамплином для взлета, и временем крушения прежних жизненных устоев и планов.
Усилия «младотурок» в ходе подготовки к войне увенчались успехом: вступавшие в строй флота накануне и в ходе войны корабли (дредноуты, эсминцы, подводные лодки) были на уровне новейшей технической мысли и отличались превосходными тактико-техническими данными. Была приближена к современным требованиям боевая подготовка, корабли переведены на круглогодичную боевую вахту (раньше по старинке сохранялся со времен деревянного парусного флота обычай зимовать на берегу). Новые уставы расширили права и инициативу командиров, избавив их от прежней мелочной опеки Петербурга по любым вопросам. Был отменен пресловутый возрастной ценз, мешавший продвижению по службе флотской молодежи, в результате чего командный состав флота значительно омолодился и улучшился. Русская морская артиллерия по передовым методам своей стрельбы была признана лучшей в мире. Горькие уроки русско-японской войны не прошли даром.
В целом по своему техническому оснащению и боевой подготовке моряков русский флот периода Первой мировой войны не уступал лучшим флотам мира. Английские адмиралы давали о нем прекрасные отзывы. Но численно он оставался слабым по сравнению со своим противником: строительство большого линейного флота завершить не успели.
Учитывая это, русское военно-морское командование ориентировалось на максимальное применение минной войны с превосходящими силами противника. Защищенные мощной полосой минных полей в Финском и Рижском заливах, корабли Балтийского флота периодически совершали дерзкие вылазки на морские просторы и ставили свои мины в водах противника, выводя из строя его корабли.
По сравнению с сухопутной армией, русские моряки оказались лучше подготовленными к войне. Во всяком случае, баланс боевых потерь на море в эту войну – как на Балтийском, так и на Черном – был в пользу России: ее флот потерял в боях 1 линкор, 1 крейсер, 9 эсминцев и 1 подводную лодку, в то время как противостоявшие ему немецкий и турецкий флоты – 7 крейсеров, 34 эсминца и 9 подводных лодок.
Адмирал Н.О. Эссен и его штаб по своему почину, не дожидаясь приказа из Петербурга, приступили к постановке 8 заградительных линий из тысяч морских мин. Когда работа уже была развернута, из Морского генерального штаба с опозданием пришла телеграмма-молния: «Ставьте минные заграждения». Через несколько часов было получено известие об объявлении войны. Упреждающие меры командования флотом оказались как нельзя более своевременными.
Поскольку главным противником на море для Германии была Англия, русскому флоту не пришлось в эту войну участвовать в больших сражениях, и вообще противник, вопреки ожиданиям наших моряков, оказался малоактивен. Это позволило нашим морякам самим перейти к активным вылазкам и минированию вражеских позиций. В деле ведения минной войны и постановки минных заграждений Колчак стал признанным мастером, а западные союзники считали его позднее лучшим в мире специалистом по минному делу.
Вскоре Колчак выделился умелыми и отважными действиями, вступив в командование минной дивизией на Балтике. Еще в начале 1915 года он возглавил поход отряда эсминцев к Данцигской бухте. Время было зимнее, в море – масса льда, и ему очень пригодился опыт плаваний в Арктике. В том году наши моряки под командованием Колчака выставили сотни мин в тылу у немцев – у Данцига (Гданьска), Пиллау (Балтийска) и острова Борнхольм. На этих минах впоследствии подорвались 4 крейсера, 8 эсминцев и 23 транспорта противника, среди них – такие крупные немецкие крейсера, как «Фридрих-Карл», «Бремен» и «Газелле». Немецкое командование вынуждено было прекратить выход своих кораблей в море до тех пор, пока не будут найдены средства для борьбы с русскими минами.
Имя Колчака приобретает широкую известность за рубежом. Учиться у него тактике минной войны не стеснялись даже англичане, направившие на Балтику группу своих офицеров.
В мае 1915 года адмирал Н.О. Эссен (который, несмотря на немецкое происхождение, был большим патриотом России) скоропостижно умер. Его сменил вице-адмирал Канин, нерешительный и менее одаренный человек. В августе того же года немецкий флот, перейдя к активным действиям, прорвался в Рижский залив. Но минные заграждения сделали свое дело: противник потерял на наших минах несколько эсминцев, получили серьезные повреждения и некоторые крейсера. Из-за угрозы новых потерь немцы вскоре убрались восвояси. Это привело затем и к срыву наступления их сухопутных войск на Ригу, ибо оно не было поддержано флотом.
Осенью 1915 года немцы высадили десант на побережье Рижского залива. Противостояла им 12-я армия генерала Радко-Дмитриева. Используя корабельную и береговую артиллерию, Колчак силами своей минной дивизии подавил огонь батарей противника и сам высадил внезапный морской десант в тыл врага, вызвав в немецком стане большой переполох. В итоге операция закончилась для немцев неудачно. За нее Колчак был награжден высшим боевым орденом Святого Георгия Победоносца 4-й степени.
Из рассказа служившего под началом Колчака офицера Н. Фомина:
«Вечером флот оставался на якоре, когда из Ставки Верховного главнокомандующего была мною принята телефонограмма приблизительно такого содержания: «Передается по повелению Государя Императора: капитану 1 ранга Колчаку. Мне приятно было узнать из донесений командарма-12 о блестящей поддержке, оказанной армии кораблями под Вашим командованием, приведшей к победе наших войск и захвату важных позиций неприятеля. Я давно был осведомлен о доблестной Вашей службе и многих подвигах... награждаю Вас Св. Георгием 4-ой степени. Николай. Представьте достойных к награде»... Ночью, когда Александр Васильевич заснул, мы взяли его тужурку и пальто и нашили ему георгиевские ленточки...».
Из других высоких наград Колчак в ходе войны был удостоен «звезды» Св. Станислава 1-й степени с мечами.
Колчак не только руководил действиями дивизии, но и сам изобретал мины, разрабатывал методы и технику их постановки. В числе наиболее удачных операций, проведенных по его плану, была постановка минных заграждений у порта Виндавы (Вентспилса), захваченного немцами. Порт был заминирован ночью, быстро и незаметно для противника. В результате немцы потеряли крейсер и несколько эсминцев. Другой удачной операцией, проведенной лично Колчаком, стала ликвидация каравана немецких транспортов с ценным грузом у берегов Швеции. Вот отзыв одного из сослуживцев о поведении Колчака в морских походах: «Щуплый такой, а в деле железобетон какой-то!.. Увидит в море дымок – сразу насторожится и рад, как охотник».
На войне новыми гранями, после полярных плаваний, научных работ и штабного реформотворчества, раскрылись дарования Колчака – флотоводца и минера. Если прежде его продвижение в чинах шло медленно, то в годы войны оно стало стремительным. 1916 год для Колчака становится «звездным». В апреле ему присваивается чин контр-адмирала, а через каких-нибудь два с половиной месяца, в конце июня – вице-адмирала и назначение командующим Черноморским флотом (с окладом в 22 тысячи рублей в год и дополнительным морским довольствием). Он оказался самым молодым из командующих флотами воюющих держав.

* * *
Уже после отъезда Колчака на Черное море командующим флотом на Балтике в сентябре 1916 г. был назначен вице-адмирал А.И. Непенин. Любопытно, что писал по этому поводу своей жене из могилевской Ставки Николай II: «Адмирал Непенин… друг черноморского Колчака… и обладает такой же сильной волей и способностями»[10].
Черноморский флот насчитывал свыше 40 тысяч офицеров и матросов, около 400 различных судов, включая 7 линкоров (линейных кораблей), 2 крейсера, 20 эсминцев, 11 подводных лодок (среди них – первый в мире подводный минный заградитель «Краб»). Его главной базой был Севастополь. Одновременно с назначением командующим флотом Колчак получил приказ ехать в Ставку Верховного главнокомандующего для получения инструкций.
По прибытии в Могилев (Белоруссия), где находилась Ставка, он явился к фактически возглавлявшему ее начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М.В. Алексееву – одному из талантливейших генералов русской армии (пост Верховного главнокомандующего формально занимал сам Николай II). Алексеев разъяснил новому командующему запланированные Ставкой для Черноморского флота стратегические задачи. После Алексеева Колчака принял сам государь, в общих чертах подтвердивший указания своего начальника штаба. Основной его задачей ставилась блокада Босфорского пролива с целью подготовки совместно с армией к высадке десанта в самой Турции и захвату Константинополя (Стамбула), бывшего тогда ее столицей, что намечалось на весну 1917 года.
На вопрос Колчака, почему именно его, служившего на Балтике, назначили командующим Черноморским флотом, генерал Алексеев сказал, что это общее мнение: по своим личным качествам он может выполнить операцию успешнее, чем кто-либо другой.
Говоря о выдающихся флотоводческих дарованиях Колчака, о его широком признании и возраставшей славе, отметим все же, что как личность и военный специалист он импонировал далеко не всем. Из донесения его сослуживца А. Саковича: «Колчак… абсолютно не признает системы там, где без нее не обойтись, оттого, что он слишком впечатлителен и нервен, оттого, что он совершенно не знает людской психологии. Его рассеянность, легкомыслие и совершенно неприличное состояние нервов дают богатейший материал для всевозможных анекдотов».

В эту войну начался легендарный роман адмирала с Анной Васильевной Тимиревой, имевший трагическую развязку зимой 1920 года в заснеженной Сибири. Они познакомились в 1914 году в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки – столица Финляндии). Красивая и обаятельная, умная и образованная молодая женщина, жена морского офицера (в дальнейшем – контр-адмирала) С. Тимирева, дочь известного пианиста и дирижера, директора Московской консерватории В. Сафонова, была почти на 20 лет моложе Колчака.
Встреча с Тимиревой увлекла темпераментного адмирала и покорила на годы: при всей своей жесткости и подчас жестокости, Колчак был человеком сентиментальным. Он не развелся с женой, не оставил семью, но сложившаяся жизненная ситуация «треугольника» стала фактом в его жизни. Завязалась любовная переписка, частично опубликованная в наши дни. В письмах он делился с возлюбленной не только чувствами, но и служебными заботами, своими взглядами. Эта переписка добавляет важные штрихи к мировоззрению будущего Верховного правителя – штрихи, через которые рельефно проступает облик патриота и вместе с тем милитариста, рыцаря войны, презирающего демократию. Мы еще вернемся к ним. Впрочем, судя по всему, до 1918 года отношения Колчака с Тимиревой носили еще чисто платонический характер, и обращались они друг к другу в письмах на «Вы», да и встречались еще эпизодически.

К прибытию Колчака на Черное море наша Кавказская армия, овладев Эрзерумом и Трапезундом, нуждалась в подвозе снаряжения и продовольствия морем из Новороссийска и Батума. Между тем эти порты и морские пути подвергались нападениям турецко-германского флота, с которыми наш флот не справлялся. Надлежало разрешить прежде всего эту проблему. Вместе с тем в перспективе (считалось – недалекой) маячила задача овладения Босфором и Дарданеллами.
Прибыв в Севастополь из Ставки 6 июля, Колчак принял Черноморский флот от вице-адмирала Эбергарда.
Из воспоминаний близкого сподвижника и друга Колчака контр-адмирала М. Смирнова:
«Тотчас по вступлении Колчака в командование флотом было получено известие секретной разведки о том, что крейсер «Бреслау» вышел из Босфора в Черное море в неизвестном направлении. Адмирал Колчак хотел немедленно выйти с флотом в море для встречи с «Бреслау», но оказалось, что… выходные фарватеры не протралены и протраление их займет 6 часов времени... Стало ясно, почему… флот никогда не мог выйти вовремя в море для встречи противника, который успевал делать набеги на наши берега... Утром флот Колчак вывел, около 4 часов дня настиг врага на пути к Кавказскому побережью. Приблизившись на 90 кабельтовых, флагман-линкор «Императрица Мария» дал по «Бреслау» залп, который накрыл его. Противник поспешил выпустить дымовую завесу и, пользуясь быстроходностью, двинулся восвояси, не выполнив задания. Хотя шансов догнать немецкий крейсер у кораблей Колчака не было, он преследовал его до вечера. С этого времени как этот, так и другой немецкий быстроходный линейный крейсер «Гебен» не отваживались выходить в море и нападать на российское побережье. По отработанным на Балтике методам через некоторое время под своим личным руководством Колчак провел минирование Босфора, турецкого побережья, которое затем повторялось, и практически вообще лишил противника возможности активных действий. «Гебен» подорвался на минах и вообще вышел из строя. Подорвались на минах 6 вражеских подводных лодок (всего было поставлено более 4 тысяч мин – В.Х.). В соответствии с замыслом командующего мины ставили, по возможности, не далее 5 миль от берега с тем расчетом, чтобы при необходимости можно было бомбардировать Босфорские укрепления с моря. Кроме того, было организовано постоянное наблюдение за портами противника, состоянием минных заграждений. Близ них, т.е. у берегов Турции, постоянно курсировали миноносцы, с которыми нередко выходил в плавание и Колчак».
В итоге замена пассивного и безынициативного Эбергарда смелым, энергичным и изобретательным Колчаком привела к радикальной перемене положения на Черном море. Будущий вице-адмирал Ненюков позднее вспоминал: «В Черном море вступление в командование адмирала Колчака вызвало громадное оживление. Энергичный адмирал, которого сразу прозвали железным за его неутомимость, заставил всех кипеть, как в котле»[11]. В гневе он часто распекал подчиненных ему командиров, невзирая на чины и возраст, что также способствовало его популярности среди матросов и молодых офицеров.
Своими активными и решительными действиями Колчак вскоре обеспечил полное господство русских на море. Немцы и турки были вытеснены и напрочь заблокированы в Босфоре. Вскоре на Черноморском флоте по инициативе Колчака начал формироваться авиационный отряд. Это были важные шаги в подготовке высадки десанта в Турцию. Имя адмирала приобретает всероссийскую известность. Особенно активно «пиарила» его (выражаясь современным журналистским жаргоном) популярная петербургская газета умеренно-правого патриотического направления «Новое время», хотя его самого порой раздражала и даже бесила известная склонность репортеров к «жареным сенсациям» и преувеличениям.
Но черноморскому периоду карьеры Колчака сопутствовали и отдельные неудачи. Наиболее значительной из них была гибель флагманского линкора «Императрица Мария». Несчастье случилось осенью 1916 года на севастопольском рейде в результате пожара под носовой башней. Колчак сам руководил работами по локализации пожара, но спасти корабль не удалось: после очередного взрыва он опрокинулся и затонул. (40 лет спустя на том же самом севастопольском рейде и при таких же маловыясненных обстоятельствах произошел взрыв флагманского линкора советского флота «Новороссийск»).
В целом же Черноморскому флоту сопутствовали большие успехи. Они были достигнуты и в таком сложном и новом деле, как борьба против подводных лодок противника. Немцы и турки понесли крупные потери, по существу они лишились возможности выхода в открытое море, нападения на русские корабли и прибрежные базы. Ближайший соратник Колчака по Черноморскому флоту контр-адмирал М. Смирнов уже в эмиграции писал: «Не случись революции, Колчак водрузил бы русский флаг на Босфоре»[12].
Ссылки:
6- Допрос Колчака. // А.В. Колчак. Последние дни жизни. – Барнаул, 1991. – С. 75–76.
7- Колчак А.В. Какой нужен флот России? // Военно-морская идея России. Духовное наследие Императорского флота. – М., 1999. – С. 144.
8- Савич Н. Три встречи (А.В. Колчак и Государственная дума). // Архив русской революции. Кн. 5, т. 10. – М., 1991. – С. 170–171.
9- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 78–79.
"Я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего."
***
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось, – только бы нам не расставаться".
Александр Васильевич Колчак

"...Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет."

Правила проекта "Белая гвардия"

Оффлайн Abigal

  • Генерал от Инфантерии
  • Штабс-Капитан
  • ****
  • Дата регистрации: бХЭ 2010
  • Сообщений: 673
  • Спасибо: 179
Война – звездное время Колчака. – Командующий Черноморским флотом. – Анна Тимирева.

К мировой войне неотвратимо вела складывавшаяся годами международная обстановка, порожденная столкновением интересов и устремлений ведущих европейских держав. В роли агрессора выступила развязавшая войну и давно готовившаяся к ней кайзеровская Германия, стремившаяся к захвату колоний, сокрушению морской гегемонии Англии и к преобладанию на европейском континенте. Ее ближайшая союзница – Австро-Венгрия рассчитывала в результате войны подчинить себе Балканы. Стремления этих держав сталкивались с жизненными интересами Англии и Франции в их колониальных владениях и одновременно той же Франции и России – на европейском континенте.
Таким образом, в этой войне Россия участвовала в союзе с западными демократиями против родственных ей по монархическому строю Германии и ее союзников. Для нее цели войны были по преимуществу оборонительными, хотя «попутно» она имела и собственные захватнические планы, прежде всего, на принадлежавшие Турции проливы Босфор и Дарданеллы – «ключи» к Средиземному морю и на Константинополь (Стамбул) – эту давнишнюю мечту русских царей. Но поскольку Россия была еще недостаточно готова к войне, правительство Николая II до последнего прилагало усилия, чтобы избежать ее.
Никто не мог предвидеть, что война окажется небывало затяжной, кровавой и изнурительной, потребует мобилизации всех материальных и человеческих ресурсов ее участников, миллионных жертв и в итоге в корне изменит политическое и географическое лицо европейского континента, приведет к крушению трех крупнейших империй (Германии, России и Австро-Венгрии) и к коммунистической революции в России. Война, которую определенно предвидел Колчак, стала лично для него и трамплином для взлета, и временем крушения прежних жизненных устоев и планов.
Усилия «младотурок» в ходе подготовки к войне увенчались успехом: вступавшие в строй флота накануне и в ходе войны корабли (дредноуты, эсминцы, подводные лодки) были на уровне новейшей технической мысли и отличались превосходными тактико-техническими данными. Была приближена к современным требованиям боевая подготовка, корабли переведены на круглогодичную боевую вахту (раньше по старинке сохранялся со времен деревянного парусного флота обычай зимовать на берегу). Новые уставы расширили права и инициативу командиров, избавив их от прежней мелочной опеки Петербурга по любым вопросам. Был отменен пресловутый возрастной ценз, мешавший продвижению по службе флотской молодежи, в результате чего командный состав флота значительно омолодился и улучшился. Русская морская артиллерия по передовым методам своей стрельбы была признана лучшей в мире. Горькие уроки русско-японской войны не прошли даром.
В целом по своему техническому оснащению и боевой подготовке моряков русский флот периода Первой мировой войны не уступал лучшим флотам мира. Английские адмиралы давали о нем прекрасные отзывы. Но численно он оставался слабым по сравнению со своим противником: строительство большого линейного флота завершить не успели.
Учитывая это, русское военно-морское командование ориентировалось на максимальное применение минной войны с превосходящими силами противника. Защищенные мощной полосой минных полей в Финском и Рижском заливах, корабли Балтийского флота периодически совершали дерзкие вылазки на морские просторы и ставили свои мины в водах противника, выводя из строя его корабли.
По сравнению с сухопутной армией, русские моряки оказались лучше подготовленными к войне. Во всяком случае, баланс боевых потерь на море в эту войну – как на Балтийском, так и на Черном – был в пользу России: ее флот потерял в боях 1 линкор, 1 крейсер, 9 эсминцев и 1 подводную лодку, в то время как противостоявшие ему немецкий и турецкий флоты – 7 крейсеров, 34 эсминца и 9 подводных лодок.
Адмирал Н.О. Эссен и его штаб по своему почину, не дожидаясь приказа из Петербурга, приступили к постановке 8 заградительных линий из тысяч морских мин. Когда работа уже была развернута, из Морского генерального штаба с опозданием пришла телеграмма-молния: «Ставьте минные заграждения». Через несколько часов было получено известие об объявлении войны. Упреждающие меры командования флотом оказались как нельзя более своевременными.
Поскольку главным противником на море для Германии была Англия, русскому флоту не пришлось в эту войну участвовать в больших сражениях, и вообще противник, вопреки ожиданиям наших моряков, оказался малоактивен. Это позволило нашим морякам самим перейти к активным вылазкам и минированию вражеских позиций. В деле ведения минной войны и постановки минных заграждений Колчак стал признанным мастером, а западные союзники считали его позднее лучшим в мире специалистом по минному делу.
Вскоре Колчак выделился умелыми и отважными действиями, вступив в командование минной дивизией на Балтике. Еще в начале 1915 года он возглавил поход отряда эсминцев к Данцигской бухте. Время было зимнее, в море – масса льда, и ему очень пригодился опыт плаваний в Арктике. В том году наши моряки под командованием Колчака выставили сотни мин в тылу у немцев – у Данцига (Гданьска), Пиллау (Балтийска) и острова Борнхольм. На этих минах впоследствии подорвались 4 крейсера, 8 эсминцев и 23 транспорта противника, среди них – такие крупные немецкие крейсера, как «Фридрих-Карл», «Бремен» и «Газелле». Немецкое командование вынуждено было прекратить выход своих кораблей в море до тех пор, пока не будут найдены средства для борьбы с русскими минами.
Имя Колчака приобретает широкую известность за рубежом. Учиться у него тактике минной войны не стеснялись даже англичане, направившие на Балтику группу своих офицеров.
В мае 1915 года адмирал Н.О. Эссен (который, несмотря на немецкое происхождение, был большим патриотом России) скоропостижно умер. Его сменил вице-адмирал Канин, нерешительный и менее одаренный человек. В августе того же года немецкий флот, перейдя к активным действиям, прорвался в Рижский залив. Но минные заграждения сделали свое дело: противник потерял на наших минах несколько эсминцев, получили серьезные повреждения и некоторые крейсера. Из-за угрозы новых потерь немцы вскоре убрались восвояси. Это привело затем и к срыву наступления их сухопутных войск на Ригу, ибо оно не было поддержано флотом.
Осенью 1915 года немцы высадили десант на побережье Рижского залива. Противостояла им 12-я армия генерала Радко-Дмитриева. Используя корабельную и береговую артиллерию, Колчак силами своей минной дивизии подавил огонь батарей противника и сам высадил внезапный морской десант в тыл врага, вызвав в немецком стане большой переполох. В итоге операция закончилась для немцев неудачно. За нее Колчак был награжден высшим боевым орденом Святого Георгия Победоносца 4-й степени.
Из рассказа служившего под началом Колчака офицера Н. Фомина:
«Вечером флот оставался на якоре, когда из Ставки Верховного главнокомандующего была мною принята телефонограмма приблизительно такого содержания: «Передается по повелению Государя Императора: капитану 1 ранга Колчаку. Мне приятно было узнать из донесений командарма-12 о блестящей поддержке, оказанной армии кораблями под Вашим командованием, приведшей к победе наших войск и захвату важных позиций неприятеля. Я давно был осведомлен о доблестной Вашей службе и многих подвигах... награждаю Вас Св. Георгием 4-ой степени. Николай. Представьте достойных к награде»... Ночью, когда Александр Васильевич заснул, мы взяли его тужурку и пальто и нашили ему георгиевские ленточки...».
Из других высоких наград Колчак в ходе войны был удостоен «звезды» Св. Станислава 1-й степени с мечами.
Колчак не только руководил действиями дивизии, но и сам изобретал мины, разрабатывал методы и технику их постановки. В числе наиболее удачных операций, проведенных по его плану, была постановка минных заграждений у порта Виндавы (Вентспилса), захваченного немцами. Порт был заминирован ночью, быстро и незаметно для противника. В результате немцы потеряли крейсер и несколько эсминцев. Другой удачной операцией, проведенной лично Колчаком, стала ликвидация каравана немецких транспортов с ценным грузом у берегов Швеции. Вот отзыв одного из сослуживцев о поведении Колчака в морских походах: «Щуплый такой, а в деле железобетон какой-то!.. Увидит в море дымок – сразу насторожится и рад, как охотник».
На войне новыми гранями, после полярных плаваний, научных работ и штабного реформотворчества, раскрылись дарования Колчака – флотоводца и минера. Если прежде его продвижение в чинах шло медленно, то в годы войны оно стало стремительным. 1916 год для Колчака становится «звездным». В апреле ему присваивается чин контр-адмирала, а через каких-нибудь два с половиной месяца, в конце июня – вице-адмирала и назначение командующим Черноморским флотом (с окладом в 22 тысячи рублей в год и дополнительным морским довольствием). Он оказался самым молодым из командующих флотами воюющих держав.

* * *
Уже после отъезда Колчака на Черное море командующим флотом на Балтике в сентябре 1916 г. был назначен вице-адмирал А.И. Непенин. Любопытно, что писал по этому поводу своей жене из могилевской Ставки Николай II: «Адмирал Непенин… друг черноморского Колчака… и обладает такой же сильной волей и способностями»[10].
Черноморский флот насчитывал свыше 40 тысяч офицеров и матросов, около 400 различных судов, включая 7 линкоров (линейных кораблей), 2 крейсера, 20 эсминцев, 11 подводных лодок (среди них – первый в мире подводный минный заградитель «Краб»). Его главной базой был Севастополь. Одновременно с назначением командующим флотом Колчак получил приказ ехать в Ставку Верховного главнокомандующего для получения инструкций.
По прибытии в Могилев (Белоруссия), где находилась Ставка, он явился к фактически возглавлявшему ее начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М.В. Алексееву – одному из талантливейших генералов русской армии (пост Верховного главнокомандующего формально занимал сам Николай II). Алексеев разъяснил новому командующему запланированные Ставкой для Черноморского флота стратегические задачи. После Алексеева Колчака принял сам государь, в общих чертах подтвердивший указания своего начальника штаба. Основной его задачей ставилась блокада Босфорского пролива с целью подготовки совместно с армией к высадке десанта в самой Турции и захвату Константинополя (Стамбула), бывшего тогда ее столицей, что намечалось на весну 1917 года.
На вопрос Колчака, почему именно его, служившего на Балтике, назначили командующим Черноморским флотом, генерал Алексеев сказал, что это общее мнение: по своим личным качествам он может выполнить операцию успешнее, чем кто-либо другой.
Говоря о выдающихся флотоводческих дарованиях Колчака, о его широком признании и возраставшей славе, отметим все же, что как личность и военный специалист он импонировал далеко не всем. Из донесения его сослуживца А. Саковича: «Колчак… абсолютно не признает системы там, где без нее не обойтись, оттого, что он слишком впечатлителен и нервен, оттого, что он совершенно не знает людской психологии. Его рассеянность, легкомыслие и совершенно неприличное состояние нервов дают богатейший материал для всевозможных анекдотов».

В эту войну начался легендарный роман адмирала с Анной Васильевной Тимиревой, имевший трагическую развязку зимой 1920 года в заснеженной Сибири. Они познакомились в 1914 году в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки – столица Финляндии). Красивая и обаятельная, умная и образованная молодая женщина, жена морского офицера (в дальнейшем – контр-адмирала) С. Тимирева, дочь известного пианиста и дирижера, директора Московской консерватории В. Сафонова, была почти на 20 лет моложе Колчака.
Встреча с Тимиревой увлекла темпераментного адмирала и покорила на годы: при всей своей жесткости и подчас жестокости, Колчак был человеком сентиментальным. Он не развелся с женой, не оставил семью, но сложившаяся жизненная ситуация «треугольника» стала фактом в его жизни. Завязалась любовная переписка, частично опубликованная в наши дни. В письмах он делился с возлюбленной не только чувствами, но и служебными заботами, своими взглядами. Эта переписка добавляет важные штрихи к мировоззрению будущего Верховного правителя – штрихи, через которые рельефно проступает облик патриота и вместе с тем милитариста, рыцаря войны, презирающего демократию. Мы еще вернемся к ним. Впрочем, судя по всему, до 1918 года отношения Колчака с Тимиревой носили еще чисто платонический характер, и обращались они друг к другу в письмах на «Вы», да и встречались еще эпизодически.

К прибытию Колчака на Черное море наша Кавказская армия, овладев Эрзерумом и Трапезундом, нуждалась в подвозе снаряжения и продовольствия морем из Новороссийска и Батума. Между тем эти порты и морские пути подвергались нападениям турецко-германского флота, с которыми наш флот не справлялся. Надлежало разрешить прежде всего эту проблему. Вместе с тем в перспективе (считалось – недалекой) маячила задача овладения Босфором и Дарданеллами.
Прибыв в Севастополь из Ставки 6 июля, Колчак принял Черноморский флот от вице-адмирала Эбергарда.
Из воспоминаний близкого сподвижника и друга Колчака контр-адмирала М. Смирнова:
«Тотчас по вступлении Колчака в командование флотом было получено известие секретной разведки о том, что крейсер «Бреслау» вышел из Босфора в Черное море в неизвестном направлении. Адмирал Колчак хотел немедленно выйти с флотом в море для встречи с «Бреслау», но оказалось, что… выходные фарватеры не протралены и протраление их займет 6 часов времени... Стало ясно, почему… флот никогда не мог выйти вовремя в море для встречи противника, который успевал делать набеги на наши берега... Утром флот Колчак вывел, около 4 часов дня настиг врага на пути к Кавказскому побережью. Приблизившись на 90 кабельтовых, флагман-линкор «Императрица Мария» дал по «Бреслау» залп, который накрыл его. Противник поспешил выпустить дымовую завесу и, пользуясь быстроходностью, двинулся восвояси, не выполнив задания. Хотя шансов догнать немецкий крейсер у кораблей Колчака не было, он преследовал его до вечера. С этого времени как этот, так и другой немецкий быстроходный линейный крейсер «Гебен» не отваживались выходить в море и нападать на российское побережье. По отработанным на Балтике методам через некоторое время под своим личным руководством Колчак провел минирование Босфора, турецкого побережья, которое затем повторялось, и практически вообще лишил противника возможности активных действий. «Гебен» подорвался на минах и вообще вышел из строя. Подорвались на минах 6 вражеских подводных лодок (всего было поставлено более 4 тысяч мин – В.Х.). В соответствии с замыслом командующего мины ставили, по возможности, не далее 5 миль от берега с тем расчетом, чтобы при необходимости можно было бомбардировать Босфорские укрепления с моря. Кроме того, было организовано постоянное наблюдение за портами противника, состоянием минных заграждений. Близ них, т.е. у берегов Турции, постоянно курсировали миноносцы, с которыми нередко выходил в плавание и Колчак».
В итоге замена пассивного и безынициативного Эбергарда смелым, энергичным и изобретательным Колчаком привела к радикальной перемене положения на Черном море. Будущий вице-адмирал Ненюков позднее вспоминал: «В Черном море вступление в командование адмирала Колчака вызвало громадное оживление. Энергичный адмирал, которого сразу прозвали железным за его неутомимость, заставил всех кипеть, как в котле»[11]. В гневе он часто распекал подчиненных ему командиров, невзирая на чины и возраст, что также способствовало его популярности среди матросов и молодых офицеров.
Своими активными и решительными действиями Колчак вскоре обеспечил полное господство русских на море. Немцы и турки были вытеснены и напрочь заблокированы в Босфоре. Вскоре на Черноморском флоте по инициативе Колчака начал формироваться авиационный отряд. Это были важные шаги в подготовке высадки десанта в Турцию. Имя адмирала приобретает всероссийскую известность. Особенно активно «пиарила» его (выражаясь современным журналистским жаргоном) популярная петербургская газета умеренно-правого патриотического направления «Новое время», хотя его самого порой раздражала и даже бесила известная склонность репортеров к «жареным сенсациям» и преувеличениям.
Но черноморскому периоду карьеры Колчака сопутствовали и отдельные неудачи. Наиболее значительной из них была гибель флагманского линкора «Императрица Мария». Несчастье случилось осенью 1916 года на севастопольском рейде в результате пожара под носовой башней. Колчак сам руководил работами по локализации пожара, но спасти корабль не удалось: после очередного взрыва он опрокинулся и затонул. (40 лет спустя на том же самом севастопольском рейде и при таких же маловыясненных обстоятельствах произошел взрыв флагманского линкора советского флота «Новороссийск»).
В целом же Черноморскому флоту сопутствовали большие успехи. Они были достигнуты и в таком сложном и новом деле, как борьба против подводных лодок противника. Немцы и турки понесли крупные потери, по существу они лишились возможности выхода в открытое море, нападения на русские корабли и прибрежные базы. Ближайший соратник Колчака по Черноморскому флоту контр-адмирал М. Смирнов уже в эмиграции писал: «Не случись революции, Колчак водрузил бы русский флаг на Босфоре»[12].

Ссылки:
10- Письмо Николая II императрице Александре Федоровне от 7 сентября 1916. // Николай II в секретной переписке. – М., 2005. – С. 585.
11- ГА РФ, ф. 5881, оп. 2, д. 533, л. 72.
12- Смирнов М.И. Адмирал А.В. Колчак. – Париж, 1930. – С. 60.
"Я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего."
***
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось, – только бы нам не расставаться".
Александр Васильевич Колчак

"...Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет."

Правила проекта "Белая гвардия"

Оффлайн Abigal

  • Генерал от Инфантерии
  • Штабс-Капитан
  • ****
  • Дата регистрации: бХЭ 2010
  • Сообщений: 673
  • Спасибо: 179
НА РАСПУТЬЕ. РОССИЯ В ОГНЕ

НА РАСПУТЬЕ. РОССИЯ В ОГНЕ
Истоки русской революции. – Февраль 1917 года и его последствия. – Революция и Колчак. – Уход с Черноморского флота. – Командировка в Америку. – Отношение к Октябрьскому перевороту. – В поисках выхода. Милитаризм Колчака. И снова Анна Тимирева. – Причины Гражданской войны. Соотношение сил внутри страны (большевики, белые, эсеры и др.). – Роль национальных движений и «интервенции». – Колчак в Сибири. Накануне переворота.

Русская революция была порождена системным кризисом основ, на которых традиционно зиждилась русская монархическая государственность. Его истоки крылись в глубоких социальных сдвигах, порожденных великими реформами 1860-х годов, проведенными императором Александром II, и прежде всего отменой крепостного права, – реформами, вызванными к жизни, в свою очередь, объективно назревшими потребностями развития страны. За последующие полвека произошли кардинальные изменения социальной структуры общества. Монархическая государственность, своим происхождением и традициями генетически связанная с дворянством, оказалась не готова к этому.
В начале ХХ века экономика России находилась на подъеме и постепенно «догоняла» передовые страны Запада. Но глубокие социальные изменения: размывание сословий, упадок дворянства и нарастание экономической мощи буржуазии – властно требовали соответствующих изменений в идеологии и политике. Поскольку этого не происходило, в этих сферах накапливались кризисные явления. В сложном комплексе социальных проблем главными были острый земельный вопрос и пережитки сословного строя. Эти вопросы были подняты первой русской революцией 1905 года, которую монархия сумела перенести благодаря реформам С.Ю. Витте и П.А. Столыпина. Самодержавный строй был умеренно ограничен представительными учреждениями и гражданскими свободами, сделан поворот к формированию массовой опоры монархии в лице крестьян-собственников.
Но и эти реформы, в конечном счете, были половинчатыми, как и освободительные реформы Александра II. Проблемы не были до конца решены. Большинство крестьян продолжали страдать от малоземелья. Попытки П.А. Столыпина решить этот больной вопрос, не затрагивая помещичьего землевладения, не дали ожидаемого эффекта. Росли и политические амбиции окрепшей буржуазии и либеральной интеллигенции. Старая государственная система все хуже справлялась с новыми задачами.
Кроме того, сам по себе вынужденный характер реформ Витте и Столыпина, порожденных революционными событиями 1905 года (по сравнению с теми же освободительными реформами 1860-х годов, которые выглядели добровольным почином власти), не мог восстановить пошатнувшийся моральный престиж власти. Падение морального авторитета власти явилось одной из немаловажных предпосылок революции. Вскоре после гибели Столыпина, последнего крупного реформатора и сильного государственного деятеля в истории дореволюционной России, в канун мировой войны власть в стране по существу оказалась в руках реакционной дворцовой камарильи во главе с императрицей Александрой Федоровной, всецело находившейся под влиянием Распутина. Накануне революции 1917 года государственная власть в лице императора Николая II окончательно дискредитировала себя в глазах всех слоев общества, оказалась в политической изоляции. Распутинская вакханалия лишила слабого императора последних остатков авторитета в обществе и народе.
Трагическую развязку ускорила Первая мировая война, к которой Россия с ее внутренними проблемами была морально не готова. Небывало затяжная и кровавая война принесла народу миллионные жертвы, ухудшение жизни в тылу. При этом специфически «позиционный» характер нудной окопной войны без особых побед и поражений раздражал, а ее цели оставались непонятными массам русского народа. В отличие от Германии, Франции, в России не было такой патриотически-пропагандистской обработки населения в духе подготовки к войне. В народе нарастало глухое недовольство, брожение, чему способствовала активная пораженческая пропаганда в тылу немецкой агентуры и партии большевиков.
В такой сложной обстановке усилившаяся чехарда ничтожных министров лишний раз демонстрировала слабость власти, а делиться этой властью с буржуазно-либеральной оппозицией в лице Государственной думы царь упрямо не хотел. При внешнем спокойствии на фронте и в тылу, все сколько-нибудь опытные политики по ряду признаков предчувствовали приближение грозы. Правительство и двор демонстрировали непонимание всей серьезности положения. Революция стала неизбежной.

Развязка наступила в феврале–марте 1917 года. Стихийно начавшиеся в 20-х числах февраля выступления рабочих в Петрограде за несколько дней переросли в вооруженные столкновения и мощную демократическую революцию. На сторону восставших перешли войска Петроградского гарнизона, состоявшие из тыловых солдат, не желавших отправки на фронт. 27 февраля правительство пало, а 2 марта находившийся на пути из Ставки в столицу Николай II под давлением Государственной думы и высшего генералитета отрекся от престола в пользу брата Михаила, который, в свою очередь, под влиянием той же Думы на следующий день отрекся в пользу Учредительного собрания. Тысячелетняя монархия и трехсотлетний дом Романовых рухнули в одночасье.
Лидеры Государственной думы сформировали Временное правительство, к которому и перешла власть и состав которого утвердил Николай II в своем акте отречения. Это придало свершившемуся перевороту видимость законности, и в таком виде его вынуждены были признать армия и страна.
Для военачальников, проникнутых великодержавным патриотизмом, главным оставалось доведение до победного конца войны. Опасение внутренней смуты во время войны явилось для них одним из стимулов к признанию нового правительства.
Но с революцией ситуация в тылу и на фронте в корне изменилась. Переход от автократического самодержавия к безбрежной свободе был опьяняюще разительным. В условиях такой страны, как Россия, с отсутствием прочных демократических традиций, с крайне низкой правовой и политической культурой основной массы населения, это было неизбежным. Временное правительство, состоявшее из прославленных думских либеральных ораторов и политиков, лишенных, однако, опыта управления, в этой ситуации не сумело найти правильные пути для наведения порядка. Допущенные им с непростительным легкомыслием такие шаги, как «демократизация» армии, роспуск правоохранительных органов и отмена смертной казни (в условиях войны!), дали толчок разгулу анархии, развалу государства и армии.
Революция перекинулась из полуголодного тыла на фронт. Народ, солдатские массы стали требовать скорейшего окончания войны, хотя бы ценой сепаратного мира. Этим воспользовались большевики. Стремясь к власти любой ценой, они стали разлагать фронт демагогической агитацией, обещая немедленный мир и немедленный передел земли, и этим обеспечили себе быстрый взлет популярности в темных массах народа.
Демократическая интеллигенция, раньше сама много и красиво говорившая о благе народа как о высшем законе и своими действиями немало способствовавшая подготовке революции, но в сущности не знавшая и не понимавшая народной психологии, теперь оказалась в растерянности перед лицом разбушевавшейся стихии и не сумела противостоять разрушительной пропаганде демагогов и популистов. О чем говорить, если до революции слово «патриотизм» в среде интеллигенции долгое время было чуть ли не ругательным?! Даже такая демократическая и социалистическая по своему направлению газета, как омская «Заря», в годы Гражданской войны стоявшая в глухой оппозиции к правительству Колчака, вынуждена была тогда признать, что трагический поворот русской революции оказался возможен благодаря «безнациональности русской демократии, отсутствию в ней чувства Родины»[13].
В армии и на флоте началось быстрое разложение, чему в огромной степени способствовал пресловутый «приказ № 1» Петроградского «совдепа», по существу упразднявший традиционные формы воинской дисциплины и ограничивавший власть командиров выборными солдатскими комитетами (позднее его требования были закреплены столь же печально известной «декларацией прав солдата»). Армия начала стремительно разлагаться, без конца митинговать. Все чаще солдаты и матросы отказывались выполнять приказы, дезертировали. В особенно разнузданных формах это проявилось на Балтийском флоте, на котором революция послужила сигналом к форменному бунту с кровавым самосудом над адмиралами и сотнями офицеров; в числе других был убит и командующий флотом вице-адмирал Непенин. (Между прочим, резкий контраст в этом отношении представляла Германия. Там даже после поражения в войне и революции практически не было случаев самосудов над офицерами).
За исключением наиболее революционизированных Балтийского флота и Петроградского гарнизона, остальные соединения русской армии и флота приняли революцию пассивно, в растерянном либо настороженном ожидании. Но последующие события разлагающе подействовали и на них.
Так, на Черноморском флоте положение поначалу казалось спокойным. Хотя и сюда вторглась разнородная митинговая, комитетская и партийно-политическая деятельность, но авторитет командования первое время по инерции сохранялся. Колчак пытался освоиться в новой ситуации, старался не выпускать бразды правления флотом из своих рук. Но уже тогда проявилась его неподготовленность к политической деятельности, в особенности в обстановке революции. Это признавал он сам, подчеркивая, что политикой никогда не занимался.

* * *
В литературе издавна дискутировался вопрос о политических убеждениях Колчака. Впоследствии на допросах в Иркутске он говорил: «Я относился к монархии, как к существующему факту, не критикуя и не вдаваясь в вопросы по существу об изменениях строя»[14]. Он говорил, что положительно оценивал работу Государственной думы. «Когда последовал факт отречения государя, – вспоминал он, – ясно было, что уже монархия наша пала и возвращения назад не будет. Я об этом получил сообщение в Черном море, принял присягу вступившему тогда первому нашему Временному правительству. Присягу я принял по совести... Я считал себя совершенно свободным от всяких обязательств по отношению к монархии и после свершившегося переворота стал на точку зрения, на которой я стоял всегда, – что я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего»[15].При этом он добавлял, что сам факт перехода власти к Государственной думе даже приветствовал, поскольку «для меня было ясно, что монархия не в состоянии довести эту войну до конца и должна быть какая-то другая форма правления, которая может закончить эту войну»[16].
До революции Колчак, как и всякий военный человек, не имел никакого политического опыта: в то время строго соблюдался классический принцип «армия вне политики». Дилетантизм в этой области ему так и не удалось до конца изжить. Уже незадолго до смерти, на допросе, он обнаружил перед своими следователями удивительную для человека его масштаба наивность в некоторых вопросах. Так, единственной причиной первой русской революции 1905 года он искренне считал негодование народа по поводу проигранной войны с Японией, очевидно смешивая причину с поводом. Точно так же и главную причину революции 1917 года он видел в неумении монархии довести до победного конца войну. При этом он усматривал «корень зла» вовсе не в косности и отсталости политической системы, а в отдельных лицах. Таким образом, политические проблемы он рассматривал преимущественно с профессиональной точки зрения военного человека.
Подобные высказывания послужили впоследствии созданию расхожего образа Колчака как абсолютного романтика и идеалиста – образа, ставшего особенно популярным сегодня, после развенчания прежнего мрачного образа кровавого антинародного диктатора. Но реальный Колчак был значительно сложнее этих одномерных образов. Дальше мы увидим, что при всем своем дилетантизме в политических вопросах тесное знакомство с ними в 1917–1919 годах в сочетании с выдающимся интеллектом помогли ему выработать не только цельную, но притом неоднозначную позицию (хотя порой излишне схематичную), но и научиться лавировать – качество, необходимое для любого политика.
Телеграфные вести о революционных событиях в Петрограде начали поступать с 27 февраля. До полного выяснения ситуации в центре адмирал принимал меры к неразглашению информации. Лишь по получении 2 марта телеграммы от председателя Государственной думы М.В. Родзянко об образовании Временного правительства и отречении царя он собрал комсостав флота и отдал распоряжение информировать личный состав, а затем издал приказ с изложением полученных сведений и призывом к флоту, портам и населению районов, подчиненных ему, соблюдать спокойствие и напрячь все силы для исполнения патриотического долга – успешного завершения войны.
В ответ на радиограмму нового правительства он телеграфировал в Ставку, что может подчиниться ему только по получении соответствующего распоряжения из Ставки. И лишь после получения такого распоряжения вместе с флотом присягнул Временному правительству (вначале был отдан приказ о присяге великому князю Михаилу, но после поступившего на другой день известия об его отказе от престола этот приказ был отменен).
4 марта в Севастополе произошел большой митинг. Колчак выступил на нем, говорил о необходимости сохранения дисциплины и доведения войны до победного конца. Казалось бы, успех выступления был полный, его сопровождали овации. Здесь же, на митинге, от имени флота было решено послать приветственную телеграмму Временному правительству.
Тут же был избран «Центральный военный исполнительный комитет», позднее влившийся в состав «Румчерода» – Объединенного совета депутатов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесского военного округа. Черноморский комитет возглавил меньшевик, участник восстания броненосца «Потемкин» в 1905 году, авторитетный среди матросов Канторович. С советами, матросскими и солдатскими комитетами Колчак поначалу старался сотрудничать, и это первое время ему удавалось.
После двойного отречения от престола царя и его брата адмирал пришел, как он отмечал позднее, к мысли, что с монархией в России, очевидно, покончено, поскольку «новую династию в наше время уже не выбирают»[17]. Победа революции стала фактом, и он принял его как данность. В ознаменование признания новой власти 5 марта в Севастополе был устроен военный парад. Позднее Колчак присоединился к предложению о торжественном перезахоронении останков известного революционного лейтенанта П. Шмидта и участвовал в нем.
Главной своей задачей в новых условиях он считал сохранение боеспособности флота, тем самым исполняя свой воинский долг. Но теперь для этого приходилось применять известную гибкость. То были первые в его жизни уроки политической деятельности.
Революционная стихия вызвала у него отвращение. В эти недели он пишет Анне Тимиревой: «Десять дней я почти не спал… Я сознавал, что за мной нет нужной реальной силы, кроме совершенно условного личного влияния на отдельных людей и массы; а последние, охваченные революционным экстазом, находились в состоянии какой-то истерии с инстинктивным стремлением к разрушению... Лишний раз я убедился, как легко овладеть истеричной толпой, как дешевы ее восторги, как жалки лавры ее руководителей, и я не изменил себе и не пошел за ними»[18].
Впрочем, сохранявшееся первое время после переворота относительное спокойствие на Черноморском флоте, представлявшее резкий контраст трагическим событиям на Балтийском флоте, объяснялось не столько личной ролью Колчака, сколько, во-первых, удаленностью флота от революционной столицы и наводненных немецкими агентами балтийских портов и, во-вторых, его большей боевой загруженностью. Колчак по мере сил и после происшедших событий продолжал активные действия, не допуская выхода в море кораблей противника и надежно блокируя Босфор. В первые же недели после переворота он вывел флот в полном составе в море, демонстрируя этим, что «революция революцией, а если противник попробует явиться в Черное море, то встретит там наш флот»[19]. Позднее, с его уходом с поста командующего, все вернулось «на круги своя»: корабли противника вырвались на оперативный простор и стали вновь бороздить Черное море, нападать на порты, на корабли и транспорты.
В апреле 1917 года Колчак был вызван военным и морским министром в Петроград, а оттуда в Псков на совещание командующих сухопутными и морскими силами. Нового министра А.И. Гучкова он неплохо знал и раньше по работе в Государственной думе. На заседании выступали главнокомандующие сухопутными фронтами и командующие флотами. Доклад Колчака о положении на Черноморском флоте произвел благоприятное впечатление.
Поначалу ему импонировал состав Временного правительства, в которое вошли признанные думские лидеры, популярные общественные деятели, зарекомендовавшие себя патриотами. Но со временем становилось ясно, что правительство не в состоянии совладать со стихией и не обладает достаточной решимостью и волей для необходимых по наведению порядка крутых мер. В дальнейшем, когда военным и морским министром, а затем и главой правительства стал А.Ф. Керенский с его словесной демагогией и утопическими лозунгами «чистой демократии», надежды эти окончательно улетучились.
Гучков предложил Колчаку возглавить Балтийский флот и спасти его от окончательного развала. Адмирал ответил, что он, как человек военный, готов исполнить любой приказ, но высказал мнение, что вряд ли ему одному удастся исправить ситуацию на Балтике. Он объективно оценивал разницу в положении двух флотов.
В Петрограде Колчак встретился с М.В. Родзянко, которому высказал опасение, что его флот может постигнуть та же участь, что и Балтийский, советовался о средствах борьбы с разлагающей антивоенной и антиправительственной агитацией большевиков. Родзянко порекомендовал ему встретиться по этому вопросу с лидером правых меньшевиков, стоявших на революционно-оборонческих позициях, прославленным патриархом российской социал-демократии Г.В. Плехановым.
Из рассказа Г.В. Плеханова о встрече с Колчаком, записанного меньшевиком К. Иорданским:
«Был у меня Колчак. Он мне очень понравился. Видно, что в своей области молодец. Храбр, энергичен, неглуп... Но в политике он, видимо, совсем невинен... Вошел бодро, по-военному, и вдруг говорит:
– Счел долгом представиться Вам как старейшему представителю партии социалистов-революционеров.
Войдите в мое положение! Это я-то социалист-революционер! Я попробовал внести поправку:
– Благодарю, очень рад. Но позвольте Вам заметить...
Однако Колчак, не умолкая, отчеканил:
– Я – моряк, партийными программами не интересуюсь. Знаю, что у нас во флоте, среди матросов, есть две партии: социалистов-революционеров и социал-демократов. Видел их прокламации. В чем разница – не разбираюсь, но предпочитаю социалистов-революционеров, так как они – патриоты. Социал-демократы же не любят Отечества, и кроме того, среди них очень много жидов...
Я впал в полное недоумение после такого приветствия и… сказал ему, что я – не только не социалист-революционер, но даже известен как противник этой партии, сломавший немало копий в идейной борьбе с ней... Сказал, что принадлежу именно к нелюбимой им социал-демократии, и несмотря на это – не жид, а русский дворянин и очень люблю Отечество! Колчак нисколько не смутился. Посмотрел на меня с любопытством, пробормотал что-то вроде: ну, это неважно – и начал рассказывать живо, интересно и умно о Черноморском флоте, об его состоянии и боевых задачах. Очень хорошо рассказывал. Наверно, дельный адмирал. Только уж очень слаб в политике...»[20].
Вспомним: это еще только 1917 год, когда Колчак действительно находился в начальной стадии политической подготовки. Вести работу в условиях революции ему было крайне трудно. Приходилось в основном, как и прежде, опираться на личный авторитет в глазах флота.
Итоги беседы с Плехановым он описывал так: «Я... сказал, что... обращаюсь к нему... с просьбой помочь мне, приславши своих работников, которые помогли бы бороться с этой пропагандой разложения… Плеханов обещал мне содействие в этом направлении, причем указал, что правительство не управляет событиями, которые оказались сильнее его»[21].
О том же Колчак просил и А.Ф. Керенского, и тот тоже обещал.
Из совещания командующих в Пскове он вынес крайне тяжелое впечатление о разложении армии, о братании на фронте с неприятелем. Выступая по возвращении на Черное море на собрании офицерского союза и делегатов армии, флота и рабочих с информацией о положении в стране и в столице, Колчак счел необходимым говорить откровенно: «Я хочу сказать флоту Черного моря о действительном положении нашего флота и армии… Мы стоим перед распадом и уничтожением нашей вооруженной силы... Старые формы дисциплины рухнули, а новые создать не удалось, да и попыток к этому, кроме воззваний, никаких, в сущности, не делалось...».
В марте, апреле и даже в мае выступления командующего флотом встречались еще шумными аплодисментами. Большевики тогда на Черноморском флоте были еще слабы, заметной поддержкой не пользовались, руководящую роль играли эсеры и меньшевики (позднее – анархисты). Характерный в этом отношении эпизод: когда в начале мая распространились слухи о возможном приезде в Крым В.И. Ленина, на собрании матросских делегатов из 409 человек 340 голосовали против его приезда, 49 воздержались и лишь 20 высказались за. На основании этого решения черноморский ЦИК разослал телеграмму – не допускать приезда Ленина.
Несколько раньше, в конце апреля, черноморский ЦИК постановил послать делегацию моряков Черноморского флота в поездку по стране с агитацией за продолжение войны. Делегация побывала в обеих столицах, на Балтийском флоте и на фронтах.
Казалось бы, усилия Колчака приносили свои плоды. О его успехах в борьбе с противником и анархией писали в прессе. Слава и престиж адмирала росли. Но он чувствовал, что положение крайне зыбко и непрочно. Кроме того, с отъездом делегации, общая численность которой достигала 460 человек, уехали наиболее патриотически настроенные матросы и солдаты.
Вскоре худшие его опасения начали сбываться. В середине мая отказалась от выхода на боевое задание команда миноносца «Жаркий». Командующий вынужден был вывести миноносец из состава действующих сил. Затем последовал инцидент с помощником начальника Севастопольского порта генералом Петровым, обвиненным Советом в злоупотреблениях. Совет потребовал от Колчака его ареста. Он ответил, что даст санкцию на арест только официальному следствию, если оно в процессе расследования дела выявит действительные признаки преступления. Тем не менее Совет проигнорировал заявление командующего и арестовал генерала. В ответ на это Колчак обратился к правительству с просьбой об отставке.
Для улаживания конфликта на место прибыл новый военный и морской министр А.Ф. Керенский. Как писал он сам позднее в своих мемуарах, «сохранить адмирала на его посту было жизненно необходимо».
Колчак, передавая свои впечатления о приезде министра, говорил: «Керенский как-то необыкновенно верил во всемогущество слова, которое, в сущности говоря, за эти два-три месяца всем надоело... Я доказывал ему, что военная дисциплина есть только одна, что волей-неволей к ней придется вернуться и ему...»[22].
В сопровождении Колчака Керенский объезжал суда, много выступал; подчеркнуто проявляя демократизм, здоровался за руку с матросами. Результатами поездки министр остался доволен: «Вот видите, адмирал, все улажено; теперь приходится смотреть сквозь пальцы на многие вещи; я уверен, что у вас не повторятся события. Команды меня уверяли, что они будут исполнять свой долг»[23]. В конце концов ему удалось уговорить Колчака остаться во главе флота.
Однако после его отъезда положение не только не улучшилось, но продолжало быстро ухудшаться. Этому в огромной степени способствовал приезд в конце мая делегации от Балтийского флота из большевиков и сочувствовавших им анархистов. Многие из делегатов были попросту переодетыми в матросскую форму партийными функционерами, которым Я. Свердлов дал наказ: «Севастополь должен стать Кронштадтом юга». Агитаторы упрекали моряков: «Товарищи черноморцы, что вы сделали для революции, вами командует прежний командующий флотом, назначенный еще царем. Вот мы, балтийцы, убили нашего командующего, мы заслужили перед революцией…» и т.п. После этого влияние офицеров стало быстро падать.
Начались и нападки лично на Колчака. Посыпалась клевета о якобы имевшихся у него крупных помещичьих владениях, о том, что из-за них он кровно заинтересован в продолжении войны и т.п. Честному человеку, ничего не нажившему за все годы службы и не стремившемуся к обогащению, было оскорбительно слышать все это. Большая часть личного имущества адмирала погибла в начале войны после обстрела немцами порта Либавы (Лиепая), где жила до войны его семья и откуда его жена вместе с семьями других офицеров эвакуировалась, в общей панике бросив все, что не могла увезти в своих руках. С тех пор, по словам самого Колчака, все его имущество заключалось только в том, что у него в каюте оставалось в чемоданах. На одном из митингов, отвечая на прозвучавшую в его адрес клевету, адмирал сказал: «Если кто-нибудь… найдет у меня какое-нибудь имение или недвижимое имущество, или какие-нибудь капиталы обнаружит, то я могу охотно передать, потому что их не существует в природе»[24]. Ответ произвел впечатление, и больше этот вопрос не поднимался.

Тем не менее обстановка продолжала накаляться. На митингах уже звучали требования разоружить и арестовать офицеров. Несколько офицеров, не выдержав травли, покончили с собой. 6 июня делегатское собрание постановило: «Колчака и Смирнова (начальника штаба – В.Х.) от должности отстранить, вопрос же об аресте передать на рассмотрение судовых комитетов». Резолюция была предложена большевиками, которых среди делегатов было уже немало. Тогда Колчак прибыл на флагманский корабль линкор «Свободная Россия» (прежде называвшийся «Георгий Победоносец») и на глазах у собравшейся команды, вынеся из каюты свое почетное Георгиевское оружие, выбросил его в море.
Демонстративный жест адмирала, отказавшегося сдать оружие взбунтовавшимся матросам, стал достоянием всех газет и произвел впечатление в России и за границей. В глазах правых кругов, уже начавших искать выход в идее военной диктатуры, его имя становится популярным. Одна из петроградских газет в те дни писала: «Пусть князь Львов уступит место председателя в кабинете адмиралу Колчаку. Это будет министерство победы. Колчак сумеет грозно поднять оружие над головой немца, и кончится война! Наступит долгожданный мир!»[25]. В конце июня в Петрограде Союз офицеров армии и флота поднес Колчаку за мужество и верность долгу золотой кортик и адрес в знак глубокого уважения.
После этой истории Александр Васильевич отправил Временному правительству телеграмму с отказом от командования флотом и съехал на берег. На запрос, разосланный делегатским собранием всем командам кораблей и береговым частям, как поступить с Колчаком, поступило только 4 резолюции за его арест и 68 – против. На собрании была оглашена телеграмма, подписанная главой правительства князем Г.Е. Львовым и министром А.Ф. Керенским, в которой говорилось:
«Временное правительство требует… немедленного подчинения Черноморского флота законной власти… приказывает адмиралу Колчаку и капитану Смирнову, допустившим явный бунт, немедленно выехать в Петроград для личного доклада… временное командование Черноморским флотом принять адмиралу Лукину… возвратить оружие офицерам ... Чинов, которые осмелятся не подчиняться сему повелению, немедленно арестовать как изменников Отечеству и революции и предать суду. Об исполнении сего телеграфно донести в 24 часа. Напомнить командам, что до сих пор Черноморский флот считался всей страной оплотом свободы и революции».
Делегатское собрание подчинилось приказу правительства. Но это была лишь небольшая отсрочка агонии. Разложение флота продолжалось. Позднее, в декабре 1917 года, Черноморский флот постигла та же печальная участь, что Балтийский еще в начале марта: по нему прокатилась волна кровавых самосудов и офицерских погромов.

Итак, 6 июня 1917 года стало тем днем, когда Колчак покинул действующий Российский флот, который потерял в его лице одного из талантливейших адмиралов за свою историю. Вот наиболее ценные свидетельства, исходящие от противников Колчака – немецких адмиралов: «Колчак был молодой и энергичный вождь, сделавший себе имя в Балтийском море. С его назначением деятельность русских миноносцев еще усилилась... Подвоз угля был крайне затруднен... Флот (немецко-турецкий – В.Х.) был принужден прекратить операции». «Постановка русскими морскими силами мин перед Босфором производилась мастерски». «Пришлось сократить железнодорожное движение, освещение городов, даже выделку снарядов. При таких безнадежных для Турции обстоятельствах начался 1917 год. К лету деятельность русского флота стала заметно ослабевать. Колчак ушел. Россия явно выходила из строя союзников, ее флот умирал. Революция и большевистский переворот его добили».
Адмирал тяжело переживал случившееся. Человек талантливый, энергичный, преданный своему делу и в то же время впечатлительный и нервный, он воспринял такой оборот событий как личную трагедию. Но наряду с горечью, в его душе накапливается и ненависть. В те дни он писал Анне Тимиревой: «Я хотел вести свой флот по пути славы и чести… но бессмысленное и глупое правительство и обезумевший, дикий, неспособный выйти из психологии рабов народ этого не захотели… Мне нет места на Родине, которой я служил 25 лет»[26]. Эти строки очень важны для понимания его последующих настроений.
Прибыв в Петроград, на заседании правительства Колчак выступил с отчетом, где охарактеризовал положение флота и тенденции к его развалу. К изменившемуся в мае 1917 года составу правительства (тон в нем уже задавали социалисты) он относился критически. В заключении своего доклада он прямо и резко указал на неспособность правительства спасти флот как боевую силу.
Доклад, по отзывам, произвел впечатление. И хотя министры в большинстве своем не могли согласиться со многими оценками Колчака, отношение к нему было уважительным. По возвращении правительственной комиссии из Севастополя, пришедшей к выводу, что все действия его были правомерны, Колчаку предложили вернуться к командованию флотом. Это предложение он отверг категорически.

* * *
Шли дни, недели, а боевой адмирал во время грандиозной войны, когда Родина находилась в опасности, оставался не у дел. Нужно было искать выход из положения. Незадолго до этого в Россию прибыла специальная американская миссия во главе с сенатором Рутом, направленная президентом США Вудро Вильсоном. Соединенные Штаты к тому времени (в 1917 году) вступили в мировую войну как союзник России, и данная миссия призвана была решить вопросы координации совместных действий. Накануне наступившей для Колчака драматической развязки на Черноморском флоте в Севастополь приехал морской представитель этой миссии вице-адмирал Гленнон. Американцев интересовал прежде всего план захвата турецких проливов. Но в силу быстро развивавшихся негативных событий на флоте поездка Гленнона в Севастополь оказалась безрезультатной.
Тем не менее американский адмирал был наслышан о Колчаке как об энергичном и незаурядном флотоводце и выдающемся специалисте в области минного дела. При личном знакомстве Александр Васильевич произвел на него сильное впечатление. И вот в Петрограде Колчак получает от руководителей американской миссии приглашение приехать в Штаты с ответной миссией. Официальной ее целью выставлялся обмен опытом по минному делу и борьбе с подводными лодками, а основной и секретной – разработка плана десантной операции в Турцию через Босфор и Дарданеллы. Колчак не возражал, поскольку применения себе в России уже не находил. После этого руководители американской миссии обратились к Временному правительству с официальным запросом о его командировании в США.
К тому времени А.Ф. Керенский, ставший уже главой правительства и ревниво относившийся к своей власти, по некоторым данным, стал опасаться растущей в кругах правой оппозиции и офицерства популярности находившегося в столице не у дел адмирала. Правые газеты создавали ему рекламу. Некоторые уже называли его имя в числе вероятных кандидатов на роль военного диктатора. В эти месяцы у него были встречи с видными деятелями правой оппозиции П.Н. Милюковым (лидером кадетов) и В.В. Шульгиным (известным монархистом), активистами правого «Республиканского центра».
Думается, в этих условиях Керенскому было на руку предложение американцев, позволявшее под благовидным предлогом удалить опального флотоводца за границу. Через некоторое время последовало официальное распоряжение правительства о его командировке со специальной миссией в США в сопровождении группы морских офицеров.
До отъезда адмирал стал невольным свидетелем июльских событий в Петрограде, связанных с большевистским восстанием матросов и солдат. Казалось бы, для правительства оно должно было послужить серьезным уроком. Но, как показали последующие события, должных выводов оно так и не сделало…
В конце июля миссия Колчака отбыла из Петрограда через Норвегию и в начале августа прибыла в Лондон. Здесь Колчак задержался на две недели: знакомился с морской авиацией, подводными лодками, тактикой противолодочной борьбы, посещал заводы по военно-морскому производству, даже летал на разведку над морем. С английскими адмиралами у него сложились самые лучшие отношения, его доверительно посвящали в военные планы. Общение с англичанами и американцами облегчалось тем, что Колчак превосходно говорил по-английски.
В конце августа миссия на британском корабле направилась в Канаду, а оттуда по суше прибыла в начале сентября в Нью-Йорк и Вашингтон. В США Колчак пробыл около двух месяцев, нанес визиты высшим официальным лицам – госсекретарю, военному и морскому министрам. В октябре его принял сам президент Вудро Вильсон. Внешне прием выглядел любезным. Но пока шло время, положение в России менялось к худшему. Августовское выступление Верховного главнокомандующего генерала Л.Г. Корнилова, имевшего главной целью спасение армии и страны от хаоса путем установления военной диктатуры, потерпело неудачу. Результатом стало усиление влияния большевиков. Власть ускользала из рук Временного правительства. Поэтому интерес американцев к представителям России и планам совместных военных действий быстро угас, а с ним отпал и основной смысл миссии Колчака. По его собственным словам, он был глубоко разочарован таким оборотом событий.
В итоге реальное содержание миссии свелось к частичному обмену опытом: Колчак по просьбе коллег-союзников консультировал слушателей американской Морской академии по минному делу, признанным мастером которого он был, а в качестве ответной любезности по приглашению морского министра США на его флагманском корабле наблюдал за маневрами американского флота.
Тем временем ситуация в России стремительно приближалась к развязке. Глава русской демократии и Временного правительства, знаменитый оратор и поначалу общий кумир народа и интеллигенции, Александр Федорович Керенский терял остатки авторитета и власти. Правительственная чехарда превзошла все рекорды последних лет царского режима: за 8 месяцев существования Временного правительства его состав сменился 4 раза!
Успеху большевистской пропаганды способствовала малокультурность широких народных масс. Не забудем, что 60 % населения России тогда были совсем неграмотны! В отличие от других партий, большевики умело приспосабливали свою пропаганду к низкому уровню сознания этих масс, используя и элементарные классовые инстинкты («грабь награбленное»).
Руководители армии, буржуазии и даже либеральных партий видели единственное спасение от катастрофы в военной диктатуре. Но неудача выступления Корнилова, подавленного Керенским при помощи большевиков, похоронила эти надежды. Временное правительство в результате своей двусмысленной, путаной и колеблющейся политики окончательно расчистило дорогу к власти большевикам.

Продолжение...
"Я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего."
***
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось, – только бы нам не расставаться".
Александр Васильевич Колчак

"...Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет."

Правила проекта "Белая гвардия"

Оффлайн Abigal

  • Генерал от Инфантерии
  • Штабс-Капитан
  • ****
  • Дата регистрации: бХЭ 2010
  • Сообщений: 673
  • Спасибо: 179
* * *
Чтобы понять причины вспыхнувшей вскоре в России Гражданской войны, надо вспомнить все деяния советской власти в тот период. Это беззастенчивая социальная демагогия, лишение собственности имущих классов, грубая дискриминация и преследования их, попрание элементарных правовых норм «именем революции», террор по отношению к оппозиции, насилие над культурой и общественными науками, варварские гонения на национальную религию, ломка всех национально-государственных устоев и обычаев. Большевики повторяли якобинцев Французской революции в политическом экстремизме и далеко превзошли их в экстремизме социальном, перейдя вскоре от уравнительного передела земли к полному уничтожению частной собственности.
Это усугубило хаос в экономике и привело к полной разрухе. Позднее коммунисты научились по-своему созидать – через сверхцентрализацию и жесткий контроль. Но на том этапе они еще не умели этого, и большевизм ассоциировался прежде всего с разрушением.
Помимо прочего, революция, развалившая армию, лишила Россию плодов общей союзнической победы в Первой мировой войне, обесценив одержанные победы, титаническое напряжение сил страны и миллионы человеческих жертв, приведя к позорному и унизительному сепаратному Брестскому миру (его кабальные условия были аннулированы в конце 1918 года, после победы союзников в войне, но воспользоваться плодами общей победы Россия уже не могла).
Ставя русской интеллигенции в вину то, что она своей безвольной политикой и приверженностью к «чистой демократии» сама расчистила дорогу к власти большевикам, известный либеральный профессор Н. Устрялов в 1919 году писал: «Окончательная победа над большевизмом – в окончательном преодолении русской интеллигенцией ее прошлого… в отказе от прежней системы идей, чувств и действий… Русская интеллигенция должна сказать большевизму: – Я тебя породила, я тебя и убью»[27]. Не случайно в период революции наблюдается отход либеральной интеллигенции от традиционного атеизма и поворот в сторону религии.
Немало говорилось и о том, что существенной идейной предпосылкой большевизма с его материалистическим культом была слабость духовных начал в среде самой интеллигенции, ее «фанатичное, религиозное преклонение перед материальной культурой и материальным прогрессом»[28]. Здесь уместно добавить, что в конечном итоге именно это впоследствии послужило главной причиной идейного краха коммунистов, поскольку созданная ими экономическая модель не выдержала исторического соревнования с либерально-рыночной экономикой Запада. Но до этого еще было далеко…
Беда в том, что интеллигенция, упустив власть в руки большевиков, не могла противопоставить им ни серьезной организации, ни воли к действию. Надежда устранить большевиков от власти мирным путем рухнула в январе 1918 года, когда они силой разогнали всенародно избранное Учредительное собрание, в котором не получили большинства (большинство его депутатов были эсерами).

* * *
Первые отрывочные вести об Октябрьских событиях докатились до Колчака в Сан-Франциско, куда он со своими спутниками выехал вскоре после приема президентом Вильсоном, когда решено было возвращаться на Родину. Вначале он не придал им серьезного значения. На полученную из России телеграмму с предложением выставить свою кандидатуру в Учредительное собрание от партии кадетов и группы беспартийных по Черноморскому флоту ответил согласием. Однако его ответная телеграмма опоздала.
По прибытии в Японию в ноябре 1917 года Колчака догнали уже неопровержимые известия о падении Временного правительства и захвате власти большевиками, а спустя некоторое время – о начале сепаратных мирных переговоров правительства В.И. Ленина с немцами в Бресте. Эти известия были для него, как он отмечал потом, «самым тяжелым ударом». В дальнейшем последовало заключение ленинским правительством Брестского мира – мира, который Колчак расценивал как «полное наше подчинение Германии… и окончательное уничтожение нашей политической независимости»[29].
Адмирал остро переживал произошедшие события и свое бессилие, как ему казалось, что-либо изменить. «Быть русским, – писал он в это время, – быть соотечественником Керенского, Ленина... ведь целый мир смотрит именно так: ведь Иуда Искариот на целые столетия символизировал евреев, а какую коллекцию подобных индивидуумов дала наша демократия, наш "народ-богоносец"».
В этом отношении характерно, что сам В.И. Ленин, трезво оценивая своих товарищей по партии, в одном из своих высказываний выразительно обмолвился[30], что в ней из каждых ста человек на одного «настоящего» большевика (то есть убежденного и умного) приходится 60 дураков (мы назовем их мягче: оболваненных фанатиков) и 39 мошенников (иначе говоря, карьеристов и приспособленцев, примазавшихся к новой власти).
Перед Колчаком вставал тяжелый вопрос: что делать дальше? В его стране утверждается власть, которую он не признавал, считая изменнической и повинной в развале страны. Связывать служение Родине с большевизмом для него было немыслимо.
По его словам, он «пришел к заключению: мне остается только одно – продолжать все же войну как представителю бывшего русского правительства, которое дало известное обязательство союзникам... Тогда я пошел к английскому посланнику в Токио сэру Грину и… обратился к нему с просьбой довести до сведения английского правительства, что я прошу принять меня в английскую армию на каких угодно условиях»[31]. Выбор именно Англии объяснялся наилучшими отношениями, сложившимися за время заграничной поездки с представителями этой державы.
Просьба адмирала была передана английскому правительству. Англичане были наслышаны о нем не только как о крупном военачальнике, но и как о человеке, пользующемся в России авторитетом в определенных политических кругах. Его попросили подождать ответа.
Ждать пришлось в Японии почти два месяца. Свободное время Колчак заполнял чтением древней китайской литературы по философским и военным вопросам (включая Конфуция), изучением китайского языка. Особенное впечатление произвело на него творчество древнего китайского военного мыслителя Сунь Цзы, о котором он писал, что «перед ним бледнеет Клаузевиц». Привлекло Колчака и учение стоической буддийской школы Дзэн. Колчак придавал войнам в истории особое значение. С этой точки зрения он рассматривал и будущее России.
«Война проиграна, – писал он, – но еще есть время выиграть новую, и будем верить, что в новой войне Россия возродится. Революционная демократия захлебнется в собственной грязи или ее утопят в ее же крови. Другой будущности у нее нет. Нет возрождения нации, помимо войны, и оно мыслимо только через войну. Будем ждать новой войны как единственного светлого будущего (выделено мной – В.Х.)».
В другом месте читаем: «Война – единственная служба, которую я искренне и по-настоящему люблю. Война прекрасна, она всегда и везде хороша»[32]. Надо отметить, что подобные мистически окрашенные, средневековые взгляды на войну в то время были еще довольно распространены в профессиональной военной среде.
Изучение военного искусства Древнего Востока наталкивает его на символы в виде старинного оружия самураев. В Японии он приобрел клинок, сделанный известным средневековым мастером. Одинокими вечерами он разглядывал клинок у пылающего камина и видел в его отблесках живую душу древнего воина...
Милитаристские взгляды адмирал высказывал и раньше, и позже. Он «с радостью» встретил начало войны с Германией, считая ее неизбежной и необходимой. Факт остается фактом: по своему мировоззрению будущий Верховный правитель белой России был ярко выраженным милитаристом.
Во всяком случае, к идее «дружбы народов» адмирал относился не только насмешливо-скептически, как к утопии, но и презрительно. «Будем называть вещи своими именами, – пишет он в другом письме, – …ведь в основе гуманности, пацифизма, братства рас лежит простейшая животная трусость»[33]. Для характеристики его мировоззрения это высказывание весьма показательно.
При этом в бесконечных письмах к любимой женщине он сентиментален и полон самых нежных излияний. Как связать это воедино с жестокими высказываниями апологета войны и поклонника самурайской философии?! Но в этом – весь Колчак: при всей своей суровости, подчас жестокости, которым он придавал мистическую окраску (с учетом этого, его трудно назвать истинным христианином), он остается одухотворен, порывист, нервен и эмоционален во всех проявлениях.
Полны нежности и ответные письма Анны к нему. Пронеся любовь к адмиралу через десятилетия тяжких лагерных испытаний, она уже на склоне лет мысленно обращалась к нему стихами:

Ты ласковым стал мне сниться,
Веселым, как в лучшие дни.
Любви золотые страницы
Листают легкие сны...

В канун нового 1918 года Колчак получил, наконец, ответ правительства Великобритании о принятии его на службу и о направлении на Месопотамский фронт. Русский адмирал понимает, что его положение необычно, иронически называет самого себя «кондотьером» и признает, что его решение служить в иностранной армии не бесспорно. «В конечном счете, – пишет он Тимиревой, – страшная формула, что я поставил войну выше Родины, выше всего...»[34].
Путь в Месопотамию (территория современного Ирака) лежал морем через Индийский океан. Из-за нехватки в условиях войны пассажирского транспорта двигаться приходилось медленно, подолгу задерживаясь в промежуточных портах. В Сингапуре, куда Колчак прибыл в марте 1918 года[35], он получил извещение от английского генерального штаба, что ввиду изменившихся на Месопотамском фронте обстоятельств надобность в его услугах отпадает. Ему было рекомендовано вернуться на Дальний Восток и включаться там в разворачивавшуюся деятельность по борьбе с большевизмом. Из письма можно было понять, что изменившееся решение англичан связано с настойчивыми ходатайствами русских дипломатов и других политических кругов, видевших в адмирале кандидата в вожди.
По возвращении в Китай русский посланник князь Кудашев сказал ему, что в условиях начинающейся в России Гражданской войны задача состоит в формировании против большевиков вооруженной силы на Дальнем Востоке. Адмирал дал согласие на сделанное предложение. Ареной формирований предполагалась Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД), построенная русскими к 1903 году и с тех пор управлявшаяся престарелым генералом Д.Л. Хорватом, с центром в Харбине.
Войдя в состав правления КВЖД, Колчак подчинялся Хорвату. С апреля 1918 года он приступил в Харбине к выполнению своей задачи и сразу столкнулся с атмосферой разложения, междоусобной борьбой различных сил и давлением Японии. Готовя интервенцию и видя «неподатливость» адмирала, японцы постарались отстранить его от дел.
С Хорватом у него тоже отношения не сложились. Стремившийся сделать собственную политическую карьеру, дряхлый генерал видел во властном, деятельном и популярном адмирале опасного соперника. У Колчака к избегавшему определенности, лавирующему генералу складывалось неуважительное отношение, за глаза он называл его «старой шваброй».
Кроме того, в Харбине царила такая атмосфера разложения, взаимных дрязг и склок соперничавших между собой группировок, что сделать в ней что-либо, не имея реальной власти, было практически нереально. Позднее Колчак вспоминал, что в Харбине он не встречал людей, которые хорошо отзывались бы друг о друге. Общий упадок отражался и на отношении местного китайского населения к русским, которых в то время в Харбине было не меньше, и хотя город находился на территории Китая, до революции в нем, как и по всей линии КВЖД, хозяйничали русские, а китайцы считались людьми второго сорта, их именовали презрительной кличкой «ходя», тогда как русских и других «господ» белой расы сами китайцы подобострастно называли «капитана» (от слова «капитан»). Теперь же роли поменялись. Видя послереволюционное бытовое разложение и пьянство, охватившее русскую среду, осмелевшие китайцы нередко били русских и приговаривали: «Мы теперь капитана, вы теперь ходя». «Какое же это правительство, – иронически говорил Колчак, – которое может выселить каждый китайский городовой?![36]».
Для выяснения позиции Японии он поехал в Токио в июле 1918 года. Здесь адмирал добился встречи с высшими генералами японского Генштаба, но общего языка они не нашли. Японцы не были настроены особенно считаться с русскими интересами на Дальнем Востоке в обстановке начинавшегося развала России. Они решили не пускать его обратно в Харбин и под предлогом отдыха и лечения задержали в Японии почти на два месяца. Впрочем, он и сам уже понял, что в Харбине ему делать нечего. К тому же здоровье было расшатанным, особенно нервы, и лечение оказалось кстати.

В эти месяцы он окончательно сошелся с Анной Тимиревой. Анна с мужем летом 1918 года ехала во Владивосток и по дороге случайно узнала от знакомого офицера, что в Харбине находится Колчак. Из Владивостока она написала ему, а затем приехала в Харбин. Они встретились, проехав навстречу друг другу по всей окружности земного шара.
Вернувшись во Владивосток, Анна развелась с мужем. Сын Тимиревых жил в то время у ее матери на Кавказе. Продав жемчужное ожерелье, она отплыла в Японию. Здесь Колчак и Тимирева вместе отдыхали в небольшом курортном городке. Отдых, лечение, приезд любимой женщины освежили пошатнувшееся здоровье и нервы адмирала. Отныне она до конца связала с ним свою жизнь.

* * *
Тем временем он продолжал следить за событиями в России. Летом 1918 года Гражданская война охватила уже всю страну. Своим крайним радикализмом и экстремизмом в социальном, политическом, духовном отношениях, своей позорной и провокационной международной политикой большевики вызвали сопротивление самых разных классов и слоев населения, за исключением наиболее обездоленных. Дворянство, утратившее привилегии (а помещики – и лишенные своих земель), буржуазия, лишенная собственности, – и те, и другие, подвергавшиеся преследованиям, офицерство, униженное травлей 17-го года и не смирившееся с развалом родной армии, духовенство, гонимое и преследуемое, интеллигенция, возмущенная уничтожением демократических свобод, казачество, потерявшее привилегии и теснимое на своих землях «иногородними», зажиточные слои крестьянства, подвергавшиеся продразверстке, наконец, все патриоты, оскорбленные в национальных чувствах унизительным и кабальным сепаратным миром и разрушением национальных святынь, – все эти классы и слои общества поднялись на вооруженную борьбу, поскольку мирная борьба при новом режиме стала невозможной.
Но все эти социальные слои были слишком разнородными по целям и устремлениям. В Гражданской войне в России, продолжавшейся два с половиной года в масштабах всей страны и еще два года – на отдельных окраинах, сформировались три основных противостоявших друг другу движения:
1) советская власть (большевики), социальная база – рабочий класс промышленно развитых Центра и Северо-Запада страны, Донбасса и Причерноморья, беднейшие слои крестьянства европейской России, включая «иногородних» казачьих областей, городская и еврейская беднота;
2) демократическое движение, слои поддержки – зажиточное крестьянство всех регионов, связанный с деревней рабочий класс Урала, разночинная интеллигенция во главе с партией эсеров;
3) Белое движение (белогвардейцы), социальная опора – дворянство, буржуазия, офицерство старой армии, казачество, духовенство, часть наиболее зажиточного крестьянства Сибири (где не было помещиков), либеральная интеллигенция во главе с партией кадетов.
Ни одно из этих движений не пользовалось поддержкой подавляющего большинства населения – настолько смутным и противоречивым было описываемое время. Победило же то из них, которое в той обстановке проявило наибольшую последовательность и наибольшую жестокость.
Не случайно в этих условиях наиболее слабым и аморфным оказалось демократическое движение, в котором главенствовали эсеры. Уже к концу 1918 года оно было раздавлено большевистским террором в центре страны и сброшено белыми на востоке, что, как мы увидим из следующей главы, и привело к власти Колчака. По закону поляризации сил в экстремальных исторических ситуациях, главными противоборствующими силами в русской гражданской войне оказались крайние течения – большевики и белые.

Помимо этого, привходящую роль в Гражданской войне играли национальные движения на окраинах страны и иностранные державы. Но первые из них были слишком слабы (из них действительно масштабным столкновением была лишь война Польши с Советской Россией в 1920 году).
Сепаратизм большевиков во внешней политике и их экстремизм внутри страны, а также их отказ платить долги старой России привели к полной международной изоляции советской власти в первые годы ее существования. К тому же большевики не скрывали, что их конечной целью является мировая революция. Коммунистическая идеология поползла из России по Европе, как эпидемия, дойдя до неудавшихся революций в Германии, Венгрии, Чехословакии. Она породила многочисленные зарубежные компартии, управлявшиеся советской Москвой с помощью Коминтерна и служившие ее агентурой на Западе. Запад не мог не реагировать на это. К концу 1918 года с Советской Россией разорвали дипломатические и торговые отношения все государства мира. По инициативе держав Антанты она была подвергнута экономической блокаде.
Но каковы были масштабы вмешательства иностранных держав, много лет непомерно преувеличивавшиеся советскими историками в легендах о «походе 14 держав» и им подобных? По условиям Брестского мира, немцы и их союзники оккупировали Польшу, Прибалтику, Белоруссию, Украину, Донбасс, Новороссию, Крым и Закавказье. По окончании Первой мировой войны, в конце 1918 года, они, будучи побежденными, были вынуждены эвакуировать свои войска.
Ввод войск держав Антанты проходил под флагом помощи Белому движению и был более ограниченным по масштабам, чем германская оккупация. Англичане некоторое время занимали Крайний Север, французы – Новороссию и Крым, японцы – дальневосточное Приморье.
В обоих случаях, как видим, интервенция великих держав совершенно не затронула коренные, внутренние области России. Более того, она практически не сопровождалась вооруженными столкновениями. Их избегали как большевики – по вполне понятным причинам, так и сами иностранные державы. Ни одна из них не находилась в состоянии войны с Советской Россией. Немцы и их союзники опасались второго фронта, от которого только что удачно избавились. Но и державы Антанты не шли на широкое военное вмешательство. Уже в январе 1919 года министр иностранных дел Франции Пишон заявил, что союзники в России ограничатся «реорганизацией русской армии (т.е. белой – В.Х.), которая принудит большевиков сложить оружие»[37], и не собираются сами вмешиваться в вооруженную борьбу.
На то у них были две серьезных причины:
1) собственная истощенность четырехлетней мировой войной (как экономическая, так и человеческая);
2) популярность советской власти в первые годы ее существования среди рабочих и демократической общественности на Западе. Уже само по себе присутствие их войск в России было настолько непопулярно в этих странах, что уже в 1919 году покинули ее территорию сначала французы, затем англичане, и лишь японцы, занимавшие выжидательную позицию, оставались в Приморье до 1922 года.
Военное значение интервенции великих держав было ничтожным. Она имела политическое влияние, оказывая моральную поддержку белым армиям. Несравненно большее значение имело материальное снабжение Англией и Францией русской Белой армии. Об этом мы скажем в следующих главах.
Как бы то ни было, вина за эту войну, своими ужасами напомнившую жуткие времена средневековья, лежит на большевиках, что бы ни говорили их сегодняшние последователи. Это они спровоцировали ее радикальной ломкой всех социальных и национально-государственных устоев общества, разожгли пламя классовой ненависти, вместо того чтобы искать пути общенационального примирения. С тех пор кровь и насилие неизменно сопутствовали их режиму, пока он не пережил свой исторический апофеоз при Сталине и не начал после его смерти постепенно разлагаться изнутри, закончив свое существование в 1991 году полным крушением.

Но вернемся к Колчаку. Поначалу он намеревался через Дальний Восток проехать на юг России и там вступить в Добровольческую армию, возглавлявшуюся (после гибели генерала Л.Г. Корнилова) генералами М.В. Алексеевым и А.И. Деникиным. Что же касается роли западных держав, то можно сказать однозначно: да, Антанта поддерживала Колчака, когда он пришел к власти, но выдвинули его все-таки отечественные, русские антибольшевистские силы.
Теперь все его помыслы сосредоточились на возвращении в Россию с тем, чтобы непосредственно включиться в борьбу с большевиками. В сентябре 1918 года он выехал из Японии во Владивосток.
* * *
Во Владивостоке Колчак подробнее знакомится с ситуацией в восточных регионах страны, узнает о состоявшемся в Уфе совещании представителей различных демократических сил и об образовании объединенного правительства на территории от Волги до Сибири – Директории, претендовавшей на роль «Временного Всероссийского правительства».
Советская власть в восточных регионах России, от Тихого океана до Волги, пала еще летом 1918 года в результате восстания чехословацкого корпуса. Этот корпус был сформирован в ходе мировой войны из военнопленных австро-венгерской армии, чехов и словаков по национальности, не желавших воевать за Австрийскую монархию и добровольно сдававшихся в плен русским. Многие из них, желая сражаться против Австро-Венгрии за независимость своей родины, вступали в ряды русской армии. Из них-то и был сформирован корпус. После Брестского мира чехи стали требовать отправки в Европу для продолжения борьбы с Германией и ее союзниками, и правительство Ленина разрешило им эвакуацию через Тихий океан (поскольку их переброска прямо на Запад, через занятые немцами территории, была по понятным причинам невозможна). Чешские эшелоны растянулись по всей Транссибирской магистрали и по дороге были спровоцированы на восстание.
Спровоцировали их сами большевики. В мае на станции Челябинск произошла стычка чехов с пьяными красногвардейцами и примкнувшими к ним немецкими военнопленными, среди которых были ненавистные чехам мадьяры (венгры). Каждый, кто читал «Похождения бравого солдата Швейка» Я. Гашека, может вполне оценить глубину вражды между этими народами. За этим последовал непродуманный приказ Л.Д. Троцкого: «Каждый чехословак, который будет найден вооруженным на железнодорожной линии, должен быть расстрелян на месте, каждый эшелон, в котором окажется хотя бы один вооруженный, должен быть выброшен из вагонов и заключен в лагерь для военнопленных».
Этот приказ и послужил непосредственным толчком к восстанию. В свою очередь, восстание чехов послужило сигналом к выступлению подпольных русских офицерских антибольшевистских организаций и к свержению советской власти в течение каких-нибудь двух месяцев по всей огромной территории от Владивостока до Самары и Казани.
На освобожденных от большевиков землях были образованы различные демократические «правительства», среди которых ведущую роль играли два: так называемый Комитет членов Учредительного собрания, сокращенно – Комуч, в Самаре и Временное сибирское правительство в Омске. В подчинении каждого из них находились крупные войсковые массы: у Комуча – Народная армия, у Сибирского правительства – Сибирская армия. Переговоры между ними об образовании единой власти начались еще в июне 1918 года, но окончательное соглашение было достигнуто лишь в сентябре на совещании в Уфе.
В результате было создано объединенное коллегиальное правительство в составе 5 человек – Директория, под председательством одного из лидеров партии эсеров Н.Д. Авксентьева, в прошлом – министра Временного правительства. В ходе наступления большевиков Директория переехала из Уфы в Омск. Деловым аппаратом ее стал совет министров, в большинстве состоявший из представителей бывшего Сибирского правительства.
Власть Директории была слабой и непрочной, она не пользовалась подлинным авторитетом. Ядро армии – офицерство – было настроено к ней по существу враждебно, справедливо видя в ней повторение ненавистного для них Керенского (надо сказать, что Керенского и правые, и либеральные круги в то время винили во всех смертных грехах, считая его причиной всех бед). К тому же ее раздирали внутренние противоречия, за что либеральная пресса иронически сравнивала Директорию с крыловскими лебедем, щукой и раком. Военные поражения Директории предрешили ее падение. Ситуация во всех отношениях очень напоминала положение во Франции накануне прихода к власти Наполеона (и там тоже была Директория, так что даже название эсеровские лидеры позаимствовали весьма неудачно и пророчески…).

В эти дни Колчак встречается с чешским генералом Р. Гайдой. Это был предприимчивый авантюрист, бывший военный фельдшер австро-венгерской армии, присвоивший себе в плену офицерское звание. Попав в русский плен и затем в ряды чехословацкого корпуса, в дни мятежа этого корпуса в 1918 году он сделал головокружительную карьеру. Вскоре он перешел из чехословацкого легиона на русскую службу, стремясь лично выдвинуться в обстановке русской смуты. В противоположность ему, остальные чешские генералы и офицеры, не говоря уже о солдатах, оказались втянутыми в водоворот Гражданской войны в России поневоле.
В беседе с Колчаком Гайда первым высказался о необходимости военной диктатуры. На роль диктатора он прочил… себя, ни больше ни меньше! Колчак, резонно считая, что преобладать в борьбе с большевиками будут русские войска, высказывался за выдвижение русского. Он говорил: «Для диктатуры нужно прежде всего крупное военное имя, которому бы армия верила, которое она знала бы, и только в таких условиях это возможно»[38].
Имел ли в виду он уже тогда себя? Нельзя говорить об этом утвердительно, но, зная честолюбие Колчака, можно предположить, что он был готов рассматривать такой вариант, был изначально не против такого поворота событий. Однозначно можно сказать одно, и этого он впоследствии не скрывал перед своими следователями: к моменту приезда в Омск он политически определился, придя к выводу о том, что единственным средством победить большевизм может быть военная диктатура.
В это же время по заданию крупной подпольной антисоветской организации «Национальный центр» из Москвы в Сибирь выехал видный сибирский кадет, в прошлом депутат 4-й Госдумы В.Н. Пепеляев. «Национальный центр командировал меня на восток, – отмечал он, – для работы в пользу единоличной диктатуры и для переговоров с адмиралом Колчаком в целях предотвращения соперничества имен Алексеева и Колчака. Со смертью Алексеева кандидатура адмирала стала бесспорной...». Свидетельство Пепеляева очень важно. Очевидно, кандидатура Колчака рассматривалась в этих кругах уже довольно давно, но его длительное время не было в России.
Партия кадетов, до революции являвшаяся оплотом либерализма, уже в 1917 году довольно быстро «очнулась» и поняла, что в обстановке революционного хаоса спасти положение может только диктатура. В отличие от так ничему и не научившихся революционно-демократических партий (эсеров и др.), кадеты все же извлекли кое-какие уроки из событий 1917 года. Они не могли ни забыть, ни простить себе, с какой легкостью они упустили тогда власть.
Но поскольку партийные политики либерального толка не имели для осуществления диктатуры ни воли, ни навыков (в отличие от большевиков), оставался только один вариант – диктатура военных, чему в особенности благоприятствовала обстановка Гражданской войны (именно поэтому кадеты еще в 1917 году поддержали выступление генерала Корнилова). Обобщая печальный опыт интеллигенции у власти в ходе революции (во Временном правительстве и сибирской Директории), омская газета «Наша заря» позднее писала: «Мы всегда склонны думать, что мы… больше понимаем, лучше работаем, но стоит только нас поставить на работу, и мы должны сознаться в полной неспособности делать дело»[39]. И тот факт, что российская либеральная интеллигенция в то время добровольно уступила первенство и власть военным, весьма показателен.
В любом случае, кадетская партия стала главной политической опорой Колчака и других белых режимов. 16 ноября 1918 года, за 2 дня до колчаковского переворота, конференция кадетской партии в Омске приняла следующую резолюцию[40]:
«Партия должна заявить, что она не только не страшится диктатуры, но при известных обстоятельствах считает ее необходимой… На Уфимском совещании государственные силы допустили ошибку, пойдя на компромисс с негосударственными и антигосударственными элементами (имелись в виду представители революционной демократии – В.Х.)… Партия находит, что власть должна освободить страну от тумана неосуществимых лозунгов».
По поводу собравшегося в это время на Урале съезда членов разогнанного большевиками Учредительного собрания, состоявшего в большинстве из эсеров и занимавшего позиции социалистической демократии и интернационализма, в резолюции говорилось: «Партия не признает государственно-правового характера за съездом членов Учредительного собрания, и самый созыв Учредительного собрания данного состава считает вредным и недопустимым».
Впоследствии, говоря о своей роли в организации колчаковского переворота на партийной конференции в мае 1919 года, лидер омских кадетов А. Клафтон с гордостью заявил: «Мы стали партией государственного переворота… и приняли на себя всю политическую ответственность»[41]. Сибирские кадетские вожаки – В. Пепеляев, В. Жардецкий, Н. Устрялов, А. Клафтон – стали трубадурами диктатуры.
Но кто мог претендовать в тот период на роль диктатора? Наиболее популярные вожди старой русской армии – генералы М.В. Алексеев и Л.Г. Корнилов – уже ушли из жизни (да Алексеев и не мог бы реально играть роль диктатора по свойствам своего мягкого характера). Колчак создал себе имя еще до революции как выдающийся флотоводец, а в 1917 году всю Россию облетела история с его выброшенным в море кортиком. Его мужеством восхищались. А за время заграничной поездки он успел приобрести уважение английских и американских военных и дипломатов, а позиция последних имела несомненное значение, поскольку кадеты и другие крайние антисоветские политические силы в России неизменно поддерживали с ними связи.
По дороге В. Пепеляев встретился с Р. Гайдой и имел разговор на ту же тему, называя Колчака кандидатом в диктаторы. По словам Пепеляева, ему удалось убедить в этом самоуверенного чеха, и в заключение тот ему пообещал: «Чехов мне удастся убедить». Поскольку чехословацкий корпус представлял в те месяцы серьезную и сплоченную вооруженную силу, его позиция была немаловажной. Сразу оговоримся, что «убедить» чехов до конца Гайде так и не удалось – основная масса их была настроена демократически. Тем не менее его влияние на них – наряду с воздействием эмиссаров Антанты – способствовало тому, что они по крайней мере сохранили в той обстановке нейтралитет.
Как и из Японии во Владивосток, через Сибирь Колчак ехал как частное лицо в штатской одежде. В Омск он приехал в середине октября и оттуда написал письмо генералу М.В. Алексееву на юг, где сообщал о своем решении пробираться в расположение его войск и работать под его началом (напомним, что еще до Февральской революции Алексеев был начальником штаба Верховного главнокомандующего и фактическим руководителем вооруженных сил России). Он еще не знал, что за неделю до письма Алексеев скончался (после чего во главе Добровольческой армии окончательно утвердился А.И. Деникин).

* * *
Адмирал сразу выделился на фоне провинциальных сибирских деятелей, оказавшихся вдруг министрами, генералами и командующими армиями. Известно, что основная часть политической и военной элиты России оказалась в Гражданскую войну на Юге. К тому времени Колчак был известен и как сторонник жесткого курса и военной диктатуры. Один из будущих министров его правительства И. Серебренников в своих мемуарах так передавал резонанс, произведенный в Омске появлением Колчака: «Невольно всем казалось: вот человек, за которым стоит будущее»[42].
По прибытии в Омск он первым делом, как и намеревался, установил контакты с представителями Добровольческой армии. Выяснилось, что те относятся к Директории крайне отрицательно, называя ее «повторением Керенского», что полностью соответствовало истине. По поводу же первоначального стремления Колчака на Юг генералы говорили ему: «Зачем Вы поедете – там в настоящее время есть власть Деникина, там идет своя работа, а Вам надо оставаться здесь». При этом ясно подразумевалась идея переворота.
Одним из первых в Омске с ним встретился главнокомандующий войсками Директории генерал В.Г. Болдырев (фигура случайная и малопримечательная). Услышав о намерении адмирала ехать на Юг, Болдырев тоже просил его остаться и рекомендовал своему правительству на пост военного и морского министра.
Из дневника генерала В. Болдырева тех дней:
«В общественных и военных кругах все больше и больше крепнет мысль о диктатуре. Я имею намеки с разных сторон. Теперь эта идея, вероятно, будет связана с Колчаком».
Разумеется, Болдыреву, фигуре в общем-то незначительной и случайной, трудно было конкурировать с адмиралом.
Это же подтверждает в своих воспоминаниях управляющий делами кабинета министров Г. Гинс: «Я… слышал как-то, – пишет он, – от одного офицера, что все военные были бы рады видеть вместо Директории одно лицо. И когда я спросил, есть ли такое лицо, которое пользовалось бы общим авторитетом, то он сказал: «Да, теперь есть» (выделено мной – В.Х.)»[43].
Колчака «обхаживали» и члены правительства, включая главу Директории Н.Д. Авксентьева, пожелавшего с ним встретиться. В конце концов, 4 ноября он дал согласие на предложение, исходившее уже официально от имени Директории, на пост военного и морского министра. В нем одновременно и нуждались, и его боялись; через него рассчитывали наладить отношения с англичанами (было общеизвестно, что Колчак состоит с ними в наилучших отношениях) и опасались его диктаторских наклонностей.
Итак, почти случайная остановка в Омске приняла для адмирала совсем непредвиденный оборот, а затем и радикально изменила всю дальнейшую судьбу. Здесь, в Сибири, ему будет суждено и достичь вершины славы, и окончить свою жизнь. Во всяком случае, длившаяся полтора года полоса мучительных метаний, скитаний и неприкаянности окончилась. До переворота оставалось две недели…


Ссылки:
13- Газета «Заря» (Омск). 1919, 12 января.
14- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 100.
15- Там же. С. 103.
16- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 104.
17- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 105.
18- «Милая, обожаемая моя Анна Васильевна…». Переписка А.В. Колчака и А.В. Тимиревой. – М., 1994. – С. 156–157.
19- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 112.
20- Верховный правитель России. Документы и материалы следственного дела адмирала Колчака. – М., 2003. – С. 42.
21- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 119.
22- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 133.
23 -Там же. С. 134.
24- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 136.
25- Маленькая газета (Пг.). 1917, 13 июня.
26- Разгром Колчака. Воспоминания. – М., 1969. – С. 4.
27- Газета «Сибирская речь» (Омск). 1919, 12 апреля.
28-Сибирская речь. 1919, 12 марта.
29- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 158.
30- Цит. по газете «Сибирская речь», 1919, 12 марта.
31- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 158–159.
32- «Милая, обожаемая моя Анна Васильевна…». Переписка А.В. Колчака и А.В. Тимиревой. – М., 1994. – С. 247.
33- Там же. С. 253.
34- «Милая, обожаемая моя Анна Васильевна…». – С. 203.
35- Все последующие даты даются по новому стилю.
36- Интервью. – Свободный край (Иркутск). – 1918. 25 сент.
37- Сообщение агентства «Рейтер», 1919, 2 января.
38- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 207.
39- Газета «Наша заря» (Омск), 1919, 22 июня.
40-Цит. по газете «Заря», 1918, 18 ноября.
41- Сибирская речь. 1919, 22 мая.
42- Серебренников И.И. Мои воспомианния. Т. 1 // Серебренников И.И. Гражданская война в России. Великий отход. – М., 2003. – С. 414.
43- Гинс Г.К. Сибирь, союзники и Колчак. – М., 2008. – С. 206.
"Я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего."
***
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось, – только бы нам не расставаться".
Александр Васильевич Колчак

"...Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет."

Правила проекта "Белая гвардия"

Оффлайн Abigal

  • Генерал от Инфантерии
  • Штабс-Капитан
  • ****
  • Дата регистрации: бХЭ 2010
  • Сообщений: 673
  • Спасибо: 179
ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ И ПРИХОД К ВЛАСТИ

Подготовка переворота 18 ноября. – Арест Директории. – Верховный правитель.

Покинув железнодорожный вагон (свое первое пристанище в Омске), адмирал перебирается в город. В дальнейшем он поселился в особняке на берегу Иртыша, где и жил вплоть до эвакуации.
Омск, хотя и был уже тогда одним из крупнейших городов Сибири, но по российским меркам был достаточно провинциален и насчитывал до революции 130 тысяч жителей. (Для сравнения: в Петрограде накануне революции проживало 2 миллиона человек, в Москве – 1 миллион 600 тысяч, в Варшаве – 800 тысяч, в Одессе и Киеве – по 600 тысяч). Но, будучи важным железнодорожным узлом, к тому же расположенным в крае со значительной долей казачьего населения, сыгравшего активную роль в свержении советской власти, он притягивал многих из тех, кто бежал из европейской России на восток после Октября.
Разговоры о необходимости диктатуры становились все настойчивее по мере военных поражений Директории. С Колчаком встретился В.Н. Пепеляев, который сообщил ему, что «Национальный центр» обсуждал вопрос о нем как о кандидате в диктаторы, втором после генерала Алексеева. Колчак в принципе не возражал и дипломатично сказал о варианте принятия на себя роли диктатора как о «жертве», которую он может принести, «если будет нужно» (так записал в своем дневнике Пепеляев). Таким образом, адмирал был осведомлен о планах заговорщиков и не возражал против предлагаемой ему роли. Конечно, конкретная дата переворота могла быть ему неизвестна – но и только.
В то же время очевидно, что в подготовке переворота он лично не участвовал, – это подтверждается всеми мемуаристами. В дни, предшествовавшие этому, Колчак отбыл в поездку на фронт для личного ознакомления с положением армии и с ее командным составом. Его сопровождал английский полковник Джон Уорд. Из бесед с общественными, политическими и военными деятелями как в Омске, так и на фронте адмирал окончательно уяснил, что Директория не пользуется никаким авторитетом, особенно в армии.
Раздражение военных против Директории нарастало по мере усиления межпартийной распри в правительственном лагере. Незадолго до описываемых событий на торжественном обеде, устроенном Директорией в честь союзников, произошел скандал. Группа казачьих офицеров в нетрезвом виде потребовала от оркестра исполнения монархического гимна «Боже, царя храни». При этом чиновника министерства, не вставшего при исполнении царского гимна, обозвали «паршивым эсером».
В эти дни стало известно о победе стран Антанты над Германией и ее союзниками и окончании мировой войны. Поездка была прервана, по воспоминаниям полковника Уорда, уведомлением о необходимости срочно вернуться в Омск. Источник уведомления Уорд не называет. Надо полагать, оно исходило от заговорщиков из Ставки. На обратном пути Колчак встретился с генералом В.Г. Болдыревым. На вопрос адмирала о положении в Омске Болдырев ответил неопределенно: «Идет брожение среди казаков, в особенности говорят о каком-то перевороте, выступлении, но я этому не придаю серьезного значения»[44]. Вернулся Колчак в Омск вечером 17 ноября – всего за несколько часов до переворота.
В городе было неспокойно. К адмиралу в тот вечер заходили офицеры из Ставки и казачьих частей. Велись уже прямые разговоры о смене власти и о том, что он должен принять на себя роль диктатора. Колчак уклонился от прямых предложений возглавить переворот. «У меня армии нет, я человек приезжий, – говорил он, – и не считаю для себя возможным принимать участие в таком предприятии»[45]. Все же он соблюдал осторожность.
Но, не соединившись формально с заговорщиками, Колчак и не выдал их, хотя к нему заходил в тот вечер сам глава Директории Авксентьев. По своим взглядам он симпатизировал им, но считал необходимым соблюсти хотя бы видимость законности.
Ударную силу заговора составляли военные, в том числе чуть ли не все офицеры Ставки во главе с генерал-квартирмейстером Ставки полковником А. Сыромятниковым. Наиболее активную роль играли офицеры-казаки. Политической «пружиной» заговора были упоминавшийся кадетский эмиссар В.Н. Пепеляев и близкий к правым кругам министр финансов Директории И.А. Михайлов. В их планы были вовлечены часть министров, видные деятели буржуазных организаций.
Об участии в организации переворота английской военной миссии, о чем утверждала советская пропаганда, документов нет. В основном эти зыбкие утверждения базировались на голословных обвинениях со стороны их французских коллег, выдвинутых впоследствии, после краха Белого дела, когда большинство причастных к нему, в том числе и союзные представители, стали искать «виноватых» между собой. Намеренно преувеличивая таким образом роль англичан, французы пытались тем самым возложить на них максимум ответственности за дальнейшее. Но никаких фактов, подтверждающих это, нет – доказано лишь, что офицеры британской военной миссии были поставлены в известность о планах заговорщиков и гарантировали им свое невмешательство. Остальное относится к области домыслов, основанных на близости Колчака с англичанами (ни он, ни они не скрывали взаимных симпатий) и на том, что в период его пребывания у власти офицеры английской миссии теснее других сотрудничали с ним и наиболее добросовестно помогали ему. Но это было уже после переворота, а не до него.
В этом отношении особенно эксплуатировалась фраза главы английской военной миссии генерала Альфреда Нокса, встречавшегося с Колчаком еще в Японии и после этой встречи доносившего своему начальству, что «нет никакого сомнения в том, что он является лучшим русским для осуществления наших целей на Дальнем Востоке». В глазах советских пропагандистов это служило одним из аргументов в пользу версии о режиме Колчака как «ставленника Антанты». Все это грубое упрощение, как и прямая фальсификация факта, что якобы Колчак прибыл в Сибирь вместе с Ноксом (эта ложь попала даже в Большую советскую энциклопедию). На самом деле последний еще долго оставался на Дальнем Востоке. Другое дело, что Нокс по заданию своего правительства зондировал почву в русских военных и политических кругах на предмет выяснения перспектив и методов борьбы с большевизмом, в свержении которого союзники были безусловно заинтересованы. Собеседники обменивались мнениями, изучали друг друга. Колчак стремился выяснить, в каких формах и масштабах можно ожидать помощи со стороны Англии.
Могут возразить: британская секретная служба всегда работала чисто, не оставляя следов. Но среди офицеров британской миссии не было ни одного сотрудника спецслужб, более того, единственным специалистом по России был упомянутый генерал А. Нокс. Остальные совершенно не ориентировались во внутренних русских делах; их наивность доходила до уверенности, что в борьбе против Колчака, которого они считали мудрым политиком и «либералом», большевики «коварно объединились» не с кем-нибудь, а… с монархистами! (см. мемуары полковника Дж. Уорда).
Что же, спросят, англичане были так слепы? Нет, просто Колчак, когда этого хотел, умел быть очень обаятельным и убедительным, к тому же ему это было нетрудно с людьми, искренне ему симпатичными, а он всегда симпатизировал англичанам. Так что скорее не англичане его использовали, а наоборот, он их использовал. И «романтическую» версию о «незримой руке туманного Альбиона» следует отбросить.
Роли между участниками заговора были четко распределены: назначены связные, исполнители, каждый отвечал за свой участок. Ненадежные воинские части были заблаговременно под разными предлогами выведены из города. На генерала Р. Гайду возлагалась нейтрализация чехов. В.Н. Пепеляев «вербовал» министров и общественных деятелей. Один из офицеров был приставлен наблюдать за выехавшим на фронт главнокомандующим В.Г. Болдыревым, чтобы не допустить «утечки» к нему информации. Все было готово…

* * *
Переворот произошел в ночь на 18 ноября 1918 года. Около 300 казаков во главе с офицерами окружили дом, где остались на ночное заседание глава Директории Авксентьев, член Директории Зензинов и товарищ министра внутренних дел Роговский. Кроме них, был арестован той же ночью в гостинице член Директории Аргунов. Все это были эсеры, представлявшие демократическое «лицо» власти.
Из воспоминаний бывшего члена Директории В. Зензинова:
«Вечером 17 ноября… мы мирно беседовали за чаем и уже собирались расходиться по своим домам, когда вдруг в половине первого ночи в передней квартиры Роговского неожиданно раздался топот многочисленных ног и к нам с криками «руки вверх!» в комнату ворвались несколько десятков офицеров с направленными на каждого из нас револьверами и ружьями. Под угрозой немедленного расстрела они запретили нам двигаться с места и заявили нам троим, что мы арестованы. На наш вопрос, кто осмелился дать им приказ об аресте законного правительства, они отвечать отказались. Большинство из них были пьяны и сильно возбуждены. В таких случаях револьверы обычно начинают стрелять сами, и можно только удивляться, как это тогда не случилось».
Директория уже находилась в изоляции. Ни одна воинская часть омского гарнизона не выступила в ее защиту. Батальон охраны Директории, состоявший в основном из эсеров, был разоружен. По свидетельству офицера этого батальона, опубликованному уфимской эсеровской газетой «Народ» 26 ноября, прибывшие арестовывать Директорию офицеры сказали начальнику караула, будто присланы «сменить охрану» ввиду опасности нападения. Тот заподозрил неладное, но, видя, что силы неравны, уступил, однако тайком послал гонца в казармы батальона на вокзал. Командир было поднял батальон по тревоге, но тут подоспел отряд участников переворота. После предупредительного пулеметного залпа батальон охраны, потеряв одного человека, сдался; у них отобрали оружие и вскоре отпустили. Тем все и кончилось.
В обществе отнеслись к перевороту кто безучастно, а кто и радостно, уповая на установление твердой власти, по которой так стосковался средний российский обыватель тех дней. Примиренчески настроенных членов Директории – беспартийного Вологодского и кадета Виноградова аресту не подвергли. Генерал Болдырев находился в отъезде на фронте.
Из позднейших показаний А.В. Колчака на допросе следственной комиссии в Иркутске:
«О совершившемся перевороте я узнал в 4 часа утра на своей квартире. Меня разбудил дежурный ординарец и сообщил, что меня просит к телефону Вологодский (председатель Совета министров – В.Х.). Было еще совершенно темно. От Вологодского я узнал по телефону, что ночью около 1–2 часов были арестованы члены Директории... Около 6 часов Совет министров собрался»[46].

* * *
Хотя падение Директории и предвидели, большинство подчиненных ей министров, поставленных перед фактом ареста ее членов, были несколько растеряны. Заседание повел премьер-министр П.В. Вологодский. После того, как Виноградов в знак протеста сложил с себя полномочия члена Директории, ситуация несколько упростилась. Директория была признана фактически несуществующей. Совет министров взял власть в свои руки и постановил избрать военного диктатора с передачей ему всей полноты власти.
Поскольку кандидатура Колчака была предложена на тайное голосование, он с заседания на время «выборов» удалился. В итоге 13 из 14 голосов было подано за него и 1 – за отсутствовавшего Болдырева[47].
В тот же день Совет министров принял «Положение о временном устройстве государственной власти в России». Колчаку присваивался титул Верховного правителя России (первого и последнего в ее истории). Одновременно он становился Верховным главнокомандующим и был произведен из вице-адмиралов в «полные» адмиралы.
Официальное обоснование и формулировка переворота в принятых Советом министров и опубликованных в тот же день документах выглядели так:
«Вследствие чрезвычайных событий, прервавших деятельность Временного всероссийского правительства (т.е. Директории – В.Х.), Совет министров… постановил принять на себя всю полноту государственной власти»[48].
И тут же, в следующем документе: «Ввиду тяжкого положения государства и необходимости сосредоточить всю полноту верховной власти в одних руках, Совет министров постановил: передать временно осуществление верховной государственной власти адмиралу Александру Васильевичу Колчаку, присвоив ему наименование Верховного Правителя»[49].
Принятое наспех в тот же день «Положение о временном устройстве государственной власти в России»[50] определяло в общих чертах компетенции Верховного правителя как временного диктатора и Верховного главнокомандующего. Неделю спустя Совмин определил размер жалованья Верховному правителю в сумме 4 тысячи рублей в месяц (в условиях инфляции тех лет это было сравнительно немного) плюс 16 тысяч на представительские расходы.
Председателем Совета министров остался занимавший эту должность при Директории беспартийный, близкий к кадетам сибирский адвокат Петр Васильевич Вологодский (в прошлом – областник). Для Колчака он являлся компромиссной фигурой и служил символом легитимности его режима. Своим приказом Колчак объявил о вступлении в верховное командование вооруженными силами и освобождении с этой должности генерала В.Г. Болдырева. Последний находился в Уфе на банкете, когда его вызвал к прямому проводу Колчак и сообщил о происшедшем перевороте. Растерянный генерал забормотал что-то об угрозе новой гражданской войны, но Колчак резко оборвал его: «Генерал, я не мальчик! Я взвесил все и знаю, что делаю. Благоволите немедленно выехать из Уфы»[51]. После колебаний Болдырев подчинился.
В правительственной декларации от 20 ноября необходимость перехода к диктатуре обосновывалась четырьмя факторами: а) чрезвычайным напряжением борьбы с большевиками; б) трудностями формирования и обеспечения армии; в) покушениями на власть «справа» и «слева»; г) отсутствием единства власти и растущим произволом на местах.
Все эти акты новой власти, наряду с официальным обращением Колчака к населению, были спешно доведены до населения и армии. В тот же день Колчак приказал освободить из-под стражи арестованных членов Директории. Через два дня они были высланы за границу и погружены в поезд, который вывез их в Китай.
Так бесславно закончила свое существование очередная «всероссийская» демократическая власть.

Ссылки:
44- Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 227.
45- Там же. С. 228.
46 -Допрос Колчака. – Указ. соч. – С. 229–230.
47- Так зафиксировано в журнале заседания Совета министров. Вологодский в своем дневнике писал, будто двое (в их числе он сам) голосовали за генерала Хорвата; о Болдыреве он не упоминает вообще. Однако воспоминания членов правительства Гинса и Серебренникова подтверждают факты, зарегистрированные в журнале Совмина (Вологодский П.В. Во власти и в изгнании. Дневник премьер-министра антибольшевистских правительств и эмигранта в Китае (1918–1925). – Рязань, 2006. – С. 119; Гинс Г.К. Сибирь, союзники и Колчак. – М., 2008. – С. 207; Серебренников И.И. Мои воспоминания. – Т. 1. С. 217–218
48- Газета «Правительственный вестник» (Омск). 1918, 19 ноября; Законодательная деятельность Российского правительства адмирала Колчака. – Томск, 2002. – Вып. 1, с. 15.
49- Там же. С. 24.
50- Законодательная деятельность Российского правительства адмирала Колчака. – Вып. 1, с. 23–24.
51- Цит. по кн.: Мельгунов С.П. Трагедия адмирала Колчака. – М., 2005. – Т. 1, с. 50.
"Я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего."
***
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось, – только бы нам не расставаться".
Александр Васильевич Колчак

"...Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет."

Правила проекта "Белая гвардия"

Оффлайн Abigal

  • Генерал от Инфантерии
  • Штабс-Капитан
  • ****
  • Дата регистрации: бХЭ 2010
  • Сообщений: 673
  • Спасибо: 179
ПЕРВЫЕ ШАГИ ВЕРХОВНОГО ПРАВИТЕЛЯ

Реакция общества на переворот. – Эсеры «слева» и атаманщина «справа».

Первостепенной задачей новоиспеченного Верховного правителя было добиться признания своей власти как населением и армией, так и другими белогвардейскими правительствами на окраинах России и западными державами. Обращение Колчака к населению, опубликованное на следующий день после переворота, гласило:
«18 ноября 1918 года Всероссийское временное правительство распалось. Совет министров принял всю полноту власти и передал ее мне, адмиралу Русского флота Александру Колчаку.
Приняв крест этой власти в исключительно трудных условиях Гражданской войны и полного расстройства государственной жизни, объявляю:
Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности. Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру.
Призываю вас, граждане, к единению, к борьбе с большевизмом, труду и жертвам.
Верховный правитель адмирал Колчак»[52].
Чтобы сгладить впечатление от «незаконности» происшедшего переворота в общественном мнении, Колчак предпринял маневр. Было официально приказано «выявить» виновных в аресте Директории и передать их дело в суд. Перед судом предстали исполнители – казачьи офицеры полковник Волков, войсковые старшины Красильников и Катанаев. Уже на следующий день после переворота министр юстиции официально информировал общественность об их «явке с повинной» и о сделанном ими заявлении, что «сообщников« они не имели, а руководствовались исключительно патриотическими соображениями. Красильников, правдоподобия ради, даже отдал своим казакам приказ, «чтобы никто не выступал на его защиту, если он будет арестован, судим и расстрелян»[53]. На суде обвиняемые выдвинули версию, будто арестованные ими члены Директории сами участвовали в некоем «заговоре партии эсеров» с целью «переворота слева».
Военный суд, состоявшийся всего через 3 дня после событий, оправдал всех троих обвиняемых, и Колчак утвердил этот приговор. Для соблюдения внешних приличий их на время перевели из Омска в другие места службы, где они вскоре были повышены в чинах в знак благодарности. Этим инцидент официально был исчерпан.
Впоследствии, в ответ на распространившиеся в заграничной прессе разноречивые толки о причинах и содержании переворота 18-го ноября, колчаковское правительство выступило с официальным заявлением, в котором характеризовало свергнутую власть Директории как «неделовую», лишенную политического единства и раздираемую партийной борьбой, обвиняло ее бывших руководителей-эсеров в узкопартийном интриганстве, привнесении политической деятельности в армию (по печальному образцу 1917 года) и попытках создания эсеровской партийной военной организации (по газете «Сибирская речь» от 26 января 1919 г.).

Реакция в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке на омский переворот была в основном благоприятной. Премьер-министр П.В. Вологодский в своем дневнике отмечал, что «переворот не вызвал общественного сочувствия к Директории», а его «участники прослыли за героев»[54]. Слишком многие желали установления твердой власти. В адрес Верховного правителя посыпались многочисленные приветствия от местных органов власти, общественных организаций, воинских соединений и частей, отдельных граждан.
Из телеграммы Всероссийского совета съездов торговли и промышленности организациям предпринимателей на местах:
«Торгово-промышленный класс уже давно на своих съездах единодушно заявляет, что путь к возрождению России лежит в создании сильной, единоличной национальной Верховной власти. Совет съездов ныне горячо призывает вас оказать новой власти самую дружную поддержку и принять участие в деятельной работе по созданию экономической мощи страны и устранению царящей в ней разрухи».
Ему вторил съезд судовладельцев Сибири. Приветствуя Колчака как «испытанного, доблестного вождя русского флота», съезд заявлял: «Только единоличная власть, опирающаяся на боеспособную армию и государственно мыслящие группы русского общества, может восстановить погибшую русскую государственность и защитить национальные интересы России»[55].
Можно сказать, что буржуазия не просто безоговорочно поддержала Колчака, но восторженно приветствовала его. Из телеграммы торгово-промышленного союза освобожденной Перми А.В. Колчаку:
«Земной поклон и глубокую благодарность прими от нас, твоих сограждан, первый гражданин и собиратель Земли Русской»[56].
На первой же встрече Колчака с представителями общественности предприниматели и кооператоры в порыве восторга кричали: «Да здравствует русский Вашингтон!» (любопытно, что этот клич первым подал бывший революционер-народоволец Сазонов, на старости лет сделавшийся мирным сибирским кооператором и злейшим врагом большевиков).
Однозначно на защиту колчаковской власти стали и земско-городские организации, большинство в которых представляли кадеты. Сама кадетская партия заявила о всемерной поддержке правительству Колчака. Объективно оценивая причины падения Директории, а равно и Временного правительства Керенского в 1917 году, корни которого либералы и правые социалисты справедливо (хотя подчас и с горечью) усматривали в неготовности российского менталитета к демократии, в дряблости и рыхлости российской демократической власти, томская «Народная газета» писала: «Та почва, на которой демократия строила свое здание, дала трещину – и все провалилось»[57]. Коалиция партий, констатировала газета, невозможна там, где партийная борьба достигла накала непримиримости.
Приветствовала факт переворота и армия. В числе первых признали Колчака, послав в Омск соответствующие телеграммы, влиятельный атаман Оренбургского казачьего войска А.И. Дутов и неоднократно упоминавшийся генерал Д.Л. Хорват. Сразу же заявило о своей поддержке переворота войсковое правительство Сибирского казачьего войска. Уральский казачий круг сначала обратился к Колчаку за разъяснением его политических целей и лишь после подтверждения им намерения созвать после войны всероссийское Национальное собрание послал ему свое приветствие.
Сложнее было с чехами, но и здесь все обошлось. Чешский Национальный совет выступил с заявлением, в котором в сдержанной форме выражался протест против переворота, как «нарушающего начала законности». Но командир чехословацкого корпуса генерал-майор Ян Сыровы разослал по войскам телеграмму, в которой распорядился сохранять нейтралитет, отнеся события 18 ноября к внутренним российским делам, и запретил в войсках политическую пропаганду под угрозой военно-полевого суда.
Сам Колчак, в свою очередь, очень резко отреагировал на выступление чешских политиков, заявив им в лицо, что их мнение как иностранцев, к тому же бросивших фронт после окончания войны с Германией, для него неинтересно.
Западные державы, как свидетельствуют донесения русских послов, в первые дни после получения известий о перевороте несколько насторожились. Правда, их представители в Сибири видели всю слабость демократической Директории и предпочитали лицезреть вместо нее твердую власть, но тревожили слухи о реакционно-монархических устремлениях организаторов переворота, усердно распространявшиеся эсерами.
Доля правды в этом была. Белые офицеры вообще в основной массе отличались монархическими симпатиями, и те из них, кто привел Колчака к власти, не составляли в этом отношении исключения; распевание царского гимна «Боже, царя храни» на офицерских застольях было почти традиционным. Но их предводители были более дальновидны и осторожны.
Кроме того, союзники опасались, что переворот может вызвать новую гражданскую войну в самом антибольшевистском лагере. По свидетельству английского историка П. Флеминга, первая реакция официального Лондона на известие о перевороте (лишний раз подтверждающая непричастность англичан к нему) была близка к панике[58]. Лишь офицеры британской военной миссии, успевшие изучить ситуацию на месте и самого Колчака, были спокойны. Благоприятная в целом реакция сибирского общества на переворот и последовавшие официальные выступления Верховного правителя, рассчитанные на международное общественное мнение и в обтекаемой форме заверявшие в отсутствии «реставрационных» намерений, успокоили и остальных. Верховного правителя посетили руководители зарубежных миссий, поздравляли и выражали удовлетворение. Но при этом как истые представители западных демократий, они не забывали в дипломатичной форме выражать надежды своих правительств на восстановление в России в дальнейшем, после победы над большевиками, принципов демократии. Вот характерная выдержка.
Из письма Колчаку британского верховного комиссара в Сибири Ч. Эллиота от 19 января 1919 г.:
«Ввиду того, что Ваше Высокопревосходительство приняли на себя верховную власть в Омске, Великобританское правительство желает выразить свое горячее сочувствие всем усилиям к установлению свободного русского государства на твердых основах общественного доверия» (выделено мной – В.Х.)[59].
Аналогичным было и послание представителя Франции. Эти отклики союзников не были обычными дипломатическими реверансами. Характерно в этом отношении признание полковника британской военной миссии Дж. Уорда: «Я, демократ, верящий в управление народа через народ, начал видеть в диктатуре единственную надежду на спасение остатков русской цивилизации»[60]. Столь велико было разочарование Запада в потенциале русских демократических партий.

* * *
Однако были и серьезные выступления против переворота. Эсеровские и меньшевистские газеты расценили его как реакционный, как «первую ступень восстановления монархии, первый шаг к полной и неприкрытой реставрации»[61], язвительно называли Колчака «Александром Четвертым»[62].
Центрами сопротивления «слева» стали съезд членов Учредительного собрания в Екатеринбурге и «совет управляющих ведомствами» в Уфе. Съезд членов Учредительного собрания готовил возобновление деятельности этого разогнанного большевиками парламента к началу 1919 года. С ним в Екатеринбурге находилось и руководство партии эсеров во главе с Виктором Черновым – председателем Учредительного собрания.
Уже утром 19 ноября съезд на пленарном заседании принял воззвание «Ко всем народам России» с призывом к борьбе за устранение «кучки заговорщиков». В планах были формирование и посылка в Омск отряда войск. Но на призыв не откликнулись ни солдаты, ни рабочие, прежде предоставлявшие вооруженную дружину для охраны съезда. Колчак отдал приказ о роспуске съезда и об аресте его руководителей, включая Чернова.
Но пока по городу распространялись прокламации эсеров с призывами к восстанию, вечером того же дня отряд офицеров и солдат из прибывшего с фронта полка, не дожидаясь приказа Колчака, ворвался в гостиницу «Пале-Рояль», в которой проживали члены Учредительного собрания, разоружил эсеровских предводителей и учинил погром. Был смертельно ранен депутат Муксунов. 19 человек во главе с Черновым были арестованы.
Генерал Гайда, командовавший войсками в этом районе, выполнил приказ Колчака, правда, не в полной мере. Учитывая настроения чехов, сочувственно относившихся к «учредиловцам», он два дня спустя распорядился освободить арестованных и выслать в Челябинск, где основу гарнизона составляли чехи. При их помощи многим видным эсерам и меньшевикам, включая самого В.М. Чернова, удалось скрыться. Но в дальнейшем некоторых из них задержали и вновь арестовали.
Офицеры, учинившие налет на депутатов до приказа свыше, во исполнение воинской дисциплины сами подали формальные рапорты о предании их военному суду. Естественно, в сложившейся ситуации судить их никто не стал. Зато по делу ЦК партии эсеров, возглавившей сопротивление перевороту, было возбуждено следствие.
В Уфе против переворота выступили представители местной демократической власти. В своей телеграмме премьеру П.В. Вологодскому уфимцы требовали восстановления «законной» власти, в противном случае угрожая ему именем «врага народа», и разослали эту телеграмму автономным правительствам областей и казачьих войск, а также чехам. Они пытались договориться с генералом Болдыревым, но не преуспели в этом: после колебаний тот все же подчинился Колчаку. 30 ноября Верховный правитель отдал приказ об аресте уфимских «мятежников».
Чтобы предотвратить попытки вооруженных выступлений против новой власти, Колчак 23 ноября издал приказ населению сдать имеющееся на руках оружие, за исключением охотничьих ружей. На хранение револьверов и пистолетов (кроме наганов, в которых нуждалась армия) требовалось персональное разрешение местных военных властей, которое, понятно, могло выдаваться далеко не каждому. В начале декабря за попытки нелегальной борьбы с новым режимом по распоряжению Колчака были вновь произведены аресты членов Учредительного собрания.
Тем не менее вооруженные выступления против власти все же последовали. В ночь на 23 декабря большевики подняли в Омске восстание. Они захватили тюрьму, железнодорожный мост через Иртыш и пригород Куломзино. Колчаковская контрразведка была осведомлена о подготовке восстания и накануне приняла своевременные меры, арестовав штаб заговорщиков. Восстание было жестоко подавлено в тот же день частями гарнизона: по официальным данным, 277 повстанцев убито на месте, 166 расстреляны по приговору военно-полевых судов[63].
При этом от самосуда офицеров погибли освобожденные повстанцами из тюрьмы депутаты Учредительного собрания в количестве 8 человек (Барсов, Брудерер, Лиссау, Локтев, Марковецкий, фон Мекк, Саров и Фомин[64]), хотя сами они в восстании не участвовали, а после его усмирения по приказу властей добровольно вернулись в тюрьму. Остальные находившиеся в тюрьме депутаты после усмирения восстания были отпущены на свободу.
В обстановке военного времени такая суровая практика была оправданной и применялась везде и всегда. Другое дело, что при подавлении подобных восстаний нередко их участники становились жертвами самосудных расстрелов на месте, но и эти эксцессы в такой обстановке являлись по существу неизбежными. На территориях, занятых красноармейцами, подобное происходило еще чаще и нередко в более жестоких формах.
Как бы то ни было, самосудная расправа с несколькими членами Учредительного собрания произвела неблагоприятный для Колчака резонанс, хотя и произошла вопреки его запоздавшему приказу о невыдаче арестованных из тюрьмы без особого распоряжения. Поэтому официальное правительственное сообщение о событиях 23 декабря в Омске было двойственным: с одной стороны, оно выражало благодарность войскам за исполнение своего долга при подавлении восстания, с другой – заверяло общественность в расследовании фактов незаконных самосудных расправ. Была создана следственная комиссия на высоком уровне, но ее работа окончилась в целом безрезультатно: виновники хотя и были найдены, но от наказания им удалось ускользнуть. Видимо, не в интересах правительства было портить отношения с преданными режиму офицерами.

После этих событий основная масса эсеров и меньшевиков на Урале и в Сибири, подобно большевикам, переходит к подпольной антиправительственной деятельности. После переворота 18 ноября заседавший в Уфе ЦК партии эсеров принял резолюцию, гласившую: «Партийные организации должны вернуться к методам и формам работы, практиковавшимся при самодержавном режиме, объявив беспощадную борьбу не на жизнь, а на смерть режиму единоличной диктатуры, не отступая ни перед какими способами борьбы»[65]. Под «способами борьбы» подразумевался и традиционный для эсеров политический террор.
Основная часть эсеров и меньшевиков после переворота Колчака на время даже прекратила борьбу с большевиками, считая белогвардейскую диктатуру большей опасностью, чем большевистскую. В одной из эсеровских деклараций говорилось: «В настоящее время наша партия занимает новую позицию – соглашения с Советским правительством… Мы намерены вести борьбу против всех правительств, кроме советского, образовавшихся в пределах России»[66].
После этого колчаковское правительство запретило деятельность партии эсеров и объявило ее местные организации распущенными. Либералы квалифицировали поступок эсеров как «предательство лучших народнических идеалов», «Каноссу г-на Чернова». Даже газета «Заря», главный рупор умеренных социалистов Сибири, возмущенно осудила поведение соглашателей с большевиками. Тем самым они оказали существенную помощь большевикам, поведя за собой часть сочувствовавших им рабочих (в частности, железнодорожников) и крестьян.
Очень любопытен для характеристики их взаимоотношений следующий эпизод. В 1919 году группа левых эсеров по заданию своего ЦК направилась для подпольной работы в тыл Колчака. По дороге их арестовала Чека. Узнав, куда и зачем они следуют, чекисты отпустили эсеров, но взяли с них слово, что по возвращении в Советскую Россию они добровольно явятся в тюрьму, и для гарантии оставили одного из них заложником. Таково было подлинное отношение большевиков к новоиспеченным «союзникам».
Впоследствии эта поддержка эсерами и меньшевиками большевиков вышла им боком. Стоило большевикам укрепиться у власти и одержать победу в Гражданской войне, как они преспокойно разгромили недавних «союзников». Не случайно белая пресса в 1919 году иронически писала об этом «союзе»: «Усилить большевиков они по-своему ничтожеству не могут»[67], невольно отдавая при этом дань уважения большевикам за их волю и решительность. Газета «Свободная Пермь» устами профессора Н. Устрялова (впоследствии – идеолога «сменовеховцев») говорила, что эсеры не выдержали исторического экзамена ни на звание государственников, ни на звание революционеров, будучи лишены как «созидательного пафоса», так и «подлинного революционного дерзновения»[68]. По поводу их союза с большевиками «Сибирская речь» иронизировала: «Сатана, уходя из России, собирает в одну коробку свои хитрые игрушки» – и отмечала, что эсеры ненавистны всем жаждущим порядка и, наоборот, слишком «пресны» для тех, кто «обожжен соблазнами большевизма»[69]. Вообще белая и либеральная печать не жалела красочных эпитетов для эсеров: их обзывали «политическими гермафродитами», «выкидышами русской революции», «мыльными пузырями», «партией обезьяньего народа бандерлогов» (помните «Маугли» Киплинга?). Данная либеральной прессой характеристика союза эсеров с большевиками как «политического самоубийства» эсеров оказалась пророческой…
Презрительное отношение белых и поддерживавших их партий к «соглашателям» из среды эсеров и меньшевиков красноречиво выражено в приказе командующего Омским военным округом от 10 мая 1919 года, в котором говорилось: «Человек, который как тросточка гнется то вправо, то влево, то против большевиков, то за них – это дрянь еще большая, чем большевик»[70].
Парадоксально, но такое же отношение к ним преобладало и среди самих большевиков. В статьях и речах В.И. Ленина и его соратников можно найти массу убийственно саркастических высказываний по поводу «жалких соглашателей».
Другая часть эсеров выдвинула лозунг: «Ни Ленин, ни Колчак!», в соответствии с которым надлежало на территории, занятой белыми, бороться против белых, а на занятой красными – против красных (почти по принципу батьки Ангела из памятного фильма: «Бей белых, пока не покраснеют, бей красных, пока не побелеют!»). Разумеется, ничего хорошего от такого распыления сил и позиции «между молотом и наковальней» демократические силы получить не могли и не получили.

С противоположной стороны, «справа», поначалу отказался признать власть Колчака поддерживаемый японцами забайкальский атаман Г.М. Семенов. Конфликт вылился в приказ Колчака об аресте Семенова, но осуществить его не удалось, ибо за ним стояли японские дивизии (при этом японцы были настолько лицемерны, что объясняли это своей заботой о «сохранении мира», а явные факты своего покровительства атаману назвали «провокационными слухами»). Но, не давая в обиду своего ставленника, японцы все же повели себя дипломатично и заставили Семенова подчиниться Колчаку. В урегулировании конфликта принимал участие глава французской миссии генерал М. Жанен. В свое оправдание Семенов заявил, будто был «неправильно информирован» о событиях 18-го ноября в Омске и о программе Верховного правителя. После этого приказ Колчака о его аресте, изданный 1 декабря 1918 года, 25 мая 1919-го был официально отменен.
Однако фактически Семенов продолжал вести себя на подвластной ему территории Забайкалья как самовластный удельный князь и творить возмутительный произвол (характерный штрих: на двери купе своего штабного вагона он повесил выразительную табличку: «Без доклада не входить, не то выпорю»). Между тем, войска Семенова, весьма значительные по своей численности, так и не прислали на фронт ни одного полка. Семенов мотивировал это «нехваткой средств» и отвлечением сил на борьбу с красными партизанами в тылу. Колчак учредил следственную комиссию по расследованию многочисленных жалоб на противозаконные действия Семенова, но ее работа так ничем и не закончилась. «Атаманщина» все время оставалась язвой в организме сибирского белогвардейского режима, существенно ослабляя его.
В первый момент заявил было протест против переворота и известный семиреченский атаман Б.В. Анненков; но он слишком зависел от Омска, и его быстро поставили на место.

* * *
Однако в целом налицо был факт укрепления власти после переворота. Прекратились бесконечные междоусобицы не подчинявшихся друг другу правительств и «областных дум», умерились партийные распри, была выстроена единая «вертикаль» управления сверху донизу, воспрянула духом армия.
Большой интерес в этом отношении представляет свидетельство враждебной стороны. Один из видных большевистских деятелей, председатель Сибирского ревкома И. Смирнов в период колчаковской диктатуры доносил В.И. Ленину: «В Сибири контрреволюция сложилась в правильно организованное государство с большой армией и мощным разветвленным госаппаратом (выделено мной – В.Х.)»[71]. Даже делая скидку на субъективность и преувеличенность этого отдельно взятого мнения, нельзя не заметить, что оно во многом ломает ставшее стереотипным представление о «внутренней гнилости» государственного организма белых.
Несомненно одно: переворот 18-го ноября был объективно подготовлен всем ходом предшествующих событий. Как бы подводя черту под ними, солидная уфимская газета «Отечественные ведомости» писала в первые дни после происшедшего: «Внутренняя логика вещей… с фатальной неизбежностью вела нас к диктатуре»[72].
Для многих сами собой напрашивались исторические аналогии. Так, иркутская либеральная газета «Свободный край» напоминала: «История дает нам немало примеров, говорящих за то, что от революционных бурь переход к народовластию совершается через… диктатуру. Так было в Англии при Кромвеле, так было во Франции при Наполеоне»[73]. Выражая мнение правых и кадетских кругов и призывая не пугаться диктатуры, газета заключала: «Как бы далеко ни отстояла диктатура от истинного народоправства, она все же ближе к нему, чем стадия «углубления революции», ведущая прямой дорогой к анархии и полному государственному развалу». В другой статье та же газета сравнивала погибшую эсеровскую революционную демократию с «декадансом», а Белое движение – с «Ренессансом без реставрации» (которой столь опасались представители этой демократии)[74].
Комментируя эти слова, можно выразить лишь сожаление, что в итоге буржуазно-национальные силы России не сумели одержать победу по всей стране, и ее история пошла по совсем иному пути неслыханных социальных и экономических экспериментов, которые в конце концов привели ее в тупик…
Оценивая позднее значение событий 18 ноября, омская газета «Наша заря» вспоминала: «Фронт начал крепнуть. Снабжение его самым необходимым становилось с каждым днем лучше и лучше. Жизнь прифронтовой полосы упорядочивалась. Население получило уверенность в завтрашнем дне и стало поддаваться организации. Движение неприятеля было остановлено»[75].
Все это не замедлило положительно сказаться и на отношениях Востока с другими белыми армиями, вскоре объединившимися вокруг него, и с иностранными державами.

Ссылки:

52- Законодательная деятельность Российского правительства адмирала Колчака. – Вып. 1, с. 25.
53- Цит. по газете «Заря», 1918, 21 ноября.
54- Вологодский П.В. Указ. соч. – С. 120.
55- Заря. 1918, 27 ноября.
56- Сибирская речь. 1919, 30 января.
57- Народная газета (Томск). 1918, 21 ноября.
58- Флеминг П. Судьба адмирала Колчака. – М., 2006. – С. 123
59- Сообщение Российского телеграфного агентства (РТА, Омск), 1919, 21 января.
60- Уорд Дж. Союзная интервенция в Сибири. – М. – Пг., 1923. – С. 89.
61- Газета «Голос рабочего» (Уфа). 1918, 3 декабря.
62- Газета «Власть народа» (Челябинск). 1918, 24 ноября.
63- Цит. по газете «Сибирская речь», 1918, 28 декабря.
64- Полноправным членом Учредительного собрания среди них был один Фомин, остальные были в числе кооптированных В.М. Черновым «для кворума» в период пребывания съезда членов Учредительного собрания в Екатеринбурге.
65- Гинс Г.К. Указ. соч. – С. 227.
66- Сообщение РТА, 1919, 27 февраля.
67- Газета «Сибирская жизнь» (Томск). 1919, 28 января.
68- Цит. по газете «Сибирская речь», 1919, 29 января.
69- Сибирская речь. 1919, 30 января.
70- Цит. по газете «Сибирская речь», 1919, 18 мая.
71- Сибирская Вандея. /Сборник документов под ред. В.И. Шишкина/. – М., 2000. – Т. 1, с. 613.
72- Цит. по газете «Свободный край» (Иркутск), 1918, 1 декабря.
73- Там же.
74- Там же. 1918, 8 декабря.
75- Наша заря. 1919, 11 апреля.
"Я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего."
***
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось, – только бы нам не расставаться".
Александр Васильевич Колчак

"...Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет."

Правила проекта "Белая гвардия"

Оффлайн Abigal

  • Генерал от Инфантерии
  • Штабс-Капитан
  • ****
  • Дата регистрации: бХЭ 2010
  • Сообщений: 673
  • Спасибо: 179
СОЮЗНИКИ И БОРЬБА ЗА ПРИЗНАНИЕ

Отношения с союзниками. – Версаль и Принцевы острова. Золотой запас. – Патриотизм и дипломатия. – Колчак и Деникин. – Вопрос о международном признании.

Во внешней политике Колчак неуклонно придерживался курса ориентации на прежних союзников России в Первой мировой войне. В качестве Верховного правителя и правопреемника дооктябрьских правительств России (царского и Временного) в декларации от 21 ноября 1918 года он признал их внешние долги и другие договорные обязательства (к концу 1917 года внешний долг России превышал 12 миллиардов рублей). В то же время он был щепетилен, стремясь сохранять независимость своего правительства. Главным представителем белых правительств за границей был бывший царский министр иностранных дел, опытный дипломат Сергей Дмитриевич Сазонов, находившийся в Париже, – лицо достаточно авторитетное в международных дипломатических кругах. Ему подчинялись и все русские послы в зарубежных странах (в те годы, ввиду непризнания Западом советской власти, старые русские посольства сохраняли свой аппарат, имущество и функции).
Отношения с союзниками складывались непросто. На первых порах правительства Англии и Франции во главе с Д. Ллойд-Джорджем и Ж. Клемансо считали, что вся борьба с большевиками в России должна вестись под руководством западных держав. Больше всех к такому доминированию стремились французы, вообще отличавшиеся болезненными амбициями. Из радиотелеграммы в Омск, врученной Колчаку 13 декабря 1918 года, следовало, что французский генерал Морис Жанен уполномочен на верховное командование всеми войсками в Сибири – как союзными, так и русскими. Высадившись во Владивостоке, он дал интервью представителям печати, в котором самонадеянно заявил: «В течение ближайших 15 дней вся Советская Россия будет окружена со всех сторон и будет вынуждена капитулировать»[76].
Колчака возмутили радиограмма союзников и предъявленный Жаненом мандат, подписанный Клемансо и Ллойд-Джорджем. Он категорически отверг его и заявил, что скорее откажется вообще от иностранной помощи, нежели согласится на такие условия. После переговоров союзные правительства пошли на уступки, и был достигнут компромисс. Было решено, что адмирал Колчак остается Верховным главнокомандующим российскими войсками, а М. Жанен приказом Колчака от 19 января 1919 года назначался главнокомандующим союзными войсками, то есть чехами, а также прибывшими позднее небольшими отрядами сербов, итальянцев, румын и поляков.
Все они стояли в глубоком тылу (по свидетельству самого Жанена, Колчак не одобрял присылку этих малочисленных отрядов малых народов, считая их бесполезными и негодными). На фронте недолгое время находились лишь небольшой французский отряд да английская бригада, в которой рядовой состав был набран в основном из русских. За исключением этих подразделений, по свидетельству британского полковника Дж. Уорда, «ни один…союзный солдат не сделал ни одного выстрела (выделено мной – В.Х.) после того, как адмирал Колчак принял на себя высшее командование»[77].
Стоявшие на Дальнем Востоке японские и американские войска оставались независимыми от Жанена и тоже в борьбе не участвовали, хотя японцы держали там 40-тысячный корпус (первоначально даже до 70 тысяч солдат) на территории от Тихого океана до Забайкалья (американцы – всего лишь 7-тысячную бригаду).
Все это тем более показательно и тем убедительнее развенчивает утвердившийся расхожий миф об «интервенции», что общим тоном либеральной сибирской и уральской печати того периода было недовольство по поводу отсутствия военной помощи от союзников. Омская газета «Заря» недоумевала: «Становится все более туманной и непонятной линия поведения союзников. Каких-нибудь полтора иностранных корпуса… в связи с частями нашей молодой армии могли бы решить в несколько приемов судьбу советских фронтов»[78]. Ей вторила газета «Наша заря»: «Со стороны союзников нельзя уловить даже признака установившегося взгляда на современную жизнь России и ясной последовательной политики»[79].
Чехов, несмотря на усилия союзных представителей, вернуть на фронт так и не удалось. По окончании войны с Германией они рвались на родину, не желая далее сражаться в чужой стране за непонятные им цели, особенно после переворота в Омске, поскольку, как уже говорилось, и в своей массе, и в руководстве чехи были настроены демократически. По свидетельству генерала М. Жанена, президент новорожденной Чехословацкой республики Томаш Масарик в своем кругу называл Колчака «самозванцем и авантюристом». В чешских войсках шло разложение, велась агитация за возвращение на родину. Среди них распространялась карикатура: поросший мхом и грибами старик в форме чешского легионера безнадежно дожидается на берегу Тихого океана парохода союзников с надписью «1989 год». В свою очередь, Колчака в этих условиях бесили попытки чехов «читать мораль» ему. При всей показной «дружественности», отношения между русскими и чехами становились все более натянутыми. Единственно, на что чехи согласились после увещаний союзных эмиссаров, – это нести в тылу охрану Транссибирской магистрали от Новониколаевска (ныне Новосибирск) до Иркутска. Впоследствии, как мы увидим, чехи сыграли роковую роль в судьбе Колчака.
У амбициозного Жанена после неожиданного для него исхода распределения командных функций возникло чувство уязвленного самолюбия и неприязни к Колчаку, которое, возможно, сыграло впоследствии не последнюю роль в предательстве им адмирала. Во всяком случае, в последующих донесениях своему правительству он не упускал случая представить его в невыгодном свете. Так, после одной из официальных телеграмм Колчака министру иностранных дел Франции, содержавшей стандартные, дипломатично шаблонные заверения в уважении принципов демократии, Жанен не удержался и шифром отправил в Париж свой язвительный комментарий: «В телеграмме выражены те мысли, которыми, по нашему мнению, здешнее правительство должно было бы руководствоваться. Было бы счастьем, если бы оно их действительно разделяло. К сожалению, этого нет»[80].
Любопытный факт: в состав французской миссии при Колчаке входил… родной брат известного большевистского деятеля, председателя ВЦИК Якова Свердлова, приемный сын Максима Горького Зиновий Пешков. Пути двух братьев давно уже разошлись. Зиновий был далек от революционного движения, порвал с родной еврейской средой, еще до Первой мировой войны уехал во Францию и принял ее подданство, позднее вступил во французскую армию и впоследствии дослужился в ней до «полного» генерала. Так причудливо расходятся людские судьбы!
Английскую военную миссию при Колчаке возглавлял упоминавшийся уже генерал сэр Альфред Нокс, ранее долгое время работавший в России в качестве военного атташе, а во время войны – представителем при Ставке. Нокс хорошо знал Россию, следил за перипетиями политической борьбы в ней, владел русским языком. На него было возложено снабжение колчаковской армии. Он эту работу добросовестно выполнял, к Колчаку относился лояльно, демонстрировал дружеское отношение и сохранил о нем добрые воспоминания. Отражая точку зрения близких к У. Черчиллю военных и политических кругов Великобритании, в одной из своих телеграмм Колчаку (от 10 февраля 1919 г.) Нокс подчеркивал, что его войска «дерутся не только за Россию, но и за весь цивилизованный мир против ужасного большевистского кошмара», и выражал надежду на «спасение России от анархии… пренебрегая атаманством справа и большевизмом слева»[81]. (Упоминание Нокса об «атаманстве» не случайно: дикий произвол на местах атаманов и некоторых других наиболее разнузданных представителей колчаковской военщины вызывал порой острое возмущение союзников, особенно американцев).
В ответной телеграмме Колчак, всегда симпатизировавший англичанам, отметил, что Англия дала миру «величайшие образцы государственной мудрости, дисциплины и справедливости»[82] (любопытнейший штрих психологии военного человека! В его понимании справедливость стоит на третьем месте, после дисциплины).
Хорошо знавший Россию и близкий к ее старым правящим кругам, Нокс был убежден в незрелости России для демократии и в необходимости диктатуры. Он и другие члены британской военной миссии сыграли активнейшую роль в поддержке режима Колчака.
Из письма генерала А. Нокса своему американскому коллеге генералу В. Гревсу (март 1919 года):
«Я ни на минуту не допускаю мысли о том, что Колчак является архангелом Гавриилом, но он обладает энергией, патриотизмом и честностью»[83].
Еще более откровенно в этом смысле письмо Нокса У. Черчиллю в январе 1919 года: «Я признаю, что всем сердцем симпатизирую Колчаку… В России не приходится выбирать, и если вы находите честного человека, смелого, как лев, его следует поддерживать, пусть он даже не обладает… мудростью змеи»[84].
Основная помощь союзников белым свелась к снабжению армий А.В. Колчака и А.И. Деникина оружием и обмундированием. Если Красной армии достались огромные запасы со складов и арсеналов бывшей русской армии, то белые были вынуждены прибегать в этом отношении к помощи союзников. Осенью 1919 года все тот же генерал Нокс с полным основанием говорил: «Каждый патрон, выстреленный русским солдатом в течение этого года в большевиков, сделан в Англии английскими рабочими из английского материала и доставлен во Владивосток английскими пароходами»[85].
Получался парадокс: интернационалистское, космополитическое по своим лозунгам советское правительство было вынуждено в тех условиях целиком опираться на собственные силы, в то время как патриотические белые правительства материально зависели от союзных иностранных держав. Отсюда известные иронические куплеты тех лет о Колчаке, подхваченные советской пропагандой: «Погон российский, мундир английский, табак японский, правитель омский...».
Кроме того, был учрежден межсоюзнический комитет по контролю за сибирскими железными дорогами, возглавляемый колчаковским министром путей сообщения Уструговым. Кроме него, в комитет входили представители Англии, Франции, Америки, Японии и Китая. Союзным войскам была поручена охрана Транссибирской магистрали к востоку от Омска и до самого Владивостока и Тихого океана. Но и здесь «помощь» союзников не имела сколько-нибудь существенного влияния: добиться должного порядка на железных дорогах так и не удалось, они были постоянно перегружены, поезда ходили с большими задержками.
Вообще надо отметить, что и на Востоке, и на Юге (см. мемуары генерала А.И. Деникина) англичане вели себя по-джентльменски и помогали белым практически безвозмездно, отдавая ненужные им самим излишки оружия и снаряжения, оставшегося после мировой войны (таких излишков скопилось на сумму 20 миллионов фунтов стерлингов). Во многом это объяснялось позицией сэра Уинстона Черчилля, в то время военного министра Англии. Понимая, какую опасность большевизм может представлять в будущем для западной цивилизации, Черчилль был наиболее последовательным поборником помощи белым среди западных лидеров и проявлял в этом отношении большую активность. В мае 1919 года Колчак направил Черчиллю телеграмму с выражением персональной благодарности за его деятельность. Благодаря его усилиям, Англия до сентября 1919 года истратила на помощь белым (включая интервенцию на Севере) 60 миллионов фунтов стерлингов – больше, чем остальные союзники, вместе взятые.
И дело здесь не только в конкретной политической выгоде. Черчилль, будучи прагматиком в политике, в своих мемуарах умел воздать должное по заслугам и врагам, и друзьям. Известно, как высоко оценил он впоследствии И.В. Сталина, хотя смертельно ненавидел коммунизм и после временного вынужденного союза с СССР возобновил непримиримую борьбу с ним, как только был повержен общий враг – Гитлер. Но если Сталин был для него лишь уважаемым противником, то дореволюционная Россия и Белое движение были ему искренне симпатичны. Недаром последний том своих воспоминаний о Первой мировой войне он посвятил «нашим верным союзникам и товарищам – воинам русской императорской армии». И в этих воспоминаниях, уже не скованный никакими соображениями политической выгоды, он добрым словом помянул не только Колчака и Деникина, но и Николая Второго.
Под стать Черчиллю были и представители британских военных миссий при правительствах Колчака и Деникина. Так, офицер британской миссии при Колчаке и его горячий сторонник полковник Джон Уорд – сам выходец из рабочих, состоявший в тред-юнионе и бывший членом парламента от партии лейбористов – писал в английский парламент, что «британское рабочее движение… сделает ошибку всей жизни», если выразит солидарность с большевиками, которых он именует «сверхчеловеческими чудовищами», и что британская демократия совершит преступление, если откажет в помощи белым[86]. Уорд ездил по городам Сибири и выступал перед русскими рабочими и пленными красноармейцами с лекциями о британских профсоюзах и о положении рабочего класса в Англии, пропагандируя мирные методы экономической борьбы за улучшение своего быта. Лекции имели успех, а Колчак «с громаднейшим удовольствием» благодарил англичан за проявленную инициативу (поскольку с пропагандистами у него было, что называется, «туго»).
В политике активного вмешательства в русские дела и помощи белым У. Черчилля поддерживала авторитетная лондонская консервативная газета «Таймс». «Оставить Россию в ее настоящем состоянии, – писала она, – было бы такой же угрозой будущему миру, как выход Германии победительницей из мировой войны»[87]. Ей вторила американская «Нью-Йорк таймс», в апреле 1919 года (в разгар военных успехов армий Колчака) призвавшая союзные правительства к официальному признанию его правительства, поскольку оно, по мнению влиятельной газеты, показало себя не только дружественным, но и вполне дееспособным, будучи в состоянии «держать в руках Сибирь без иностранной помощи».
Отношения с французами и у Колчака, и у Деникина были более натянутыми, чем с англичанами. За каждый вагон патронов или винтовок они требовали уплаты деньгами или зерном, то есть с их стороны имела место не помощь, а по сути обыкновенная торговля. В известной мере такие отношения объяснялись тем, что французы, больше других великих наций пострадавшие в войне с немцами, а потому непримиримо настроенные против большевиков, пошедших на сепаратный сговор с ними, в какой-то степени испытывали неприязнь к русским вообще как к неверному союзнику (рост антирусских настроений во Франции, начиная с 1917 года, отмечал позднее сам Колчак на своем допросе: он рассказывал, что после ухода с Черноморского флота, когда его направили с миссией в Америку, поначалу он хотел посетить по дороге не только Англию, но и Францию. Однако, узнав о враждебности французского общественного мнения по отношению к России, он оставил эту мысль).
Отмечая несправедливость такого отношения, кадетская «Сибирская речь» писала, обращаясь к союзникам: «Мы испытали горькое удовлетворение нашей общей победой. Да, милостивые государи – общей, потому что в эту войну русский народ вложил, по вашим собственным источникам, около девяти миллионов своих жертв[88]. Не правда ли, это слишком большая сумма вклада для изменников?»[89].
Но с другой стороны, хотя Франция и не могла простить России сепаратного выхода из мировой войны, ее руководители трезво понимали, что в случае невмешательства в ее дела, если победит большевизм, появится реальная опасность сближения России с Германией, а для Франции эта опасность была бы смертельной. В будущем пакт Молотова – Риббентропа и последовавший за ним разгром Франции Гитлером в одиночку вполне подтвердили эти опасения. Поэтому французские руководители поневоле помогали белым из страха перед Германией. Комментируя действия западных держав, томская газета «Сибирская жизнь» справедливо замечала: «Союзники не только оказывают нам разнообразную и разностороннюю помощь, но не могут не оказывать ее в собственных интересах» (выделено мной – В.Х.)[90]. И все же амбиции французских представителей порой доходили до курьеза. Хотя реальной помощи от них было куда меньше, чем от англичан, они болезненно следили за тем, чтобы на официальных церемониях быть впереди других союзников, дабы подчеркнуть «престиж Франции».
Что касается Америки и Японии, то с их стороны практической помощи было мало. Они ограничивались в основном поддержкой политических отношений с Колчаком и ролью «дружественных» наблюдателей на Дальнем Востоке, выжидая развитие ситуации и имея каждый свои виды. В этом регионе союзники издавали на русском языке свои газеты, основывали предприятия (даже в Иркутске была открыта американская обувно-трикотажная фабрика).
При этом Америка и Япония, имевшие на Дальнем Востоке свои экономические интересы, соперничали между собой за преобладающее влияние в этом крае. Отношения между ними были крайне натянутыми. Причем американское командование не было настроено на активное вмешательство в русские дела и даже по существу враждебно воспринимало режим Колчака из-за его «недемократичности» и белого террора (в отличие, впрочем, от дипломатов, которые не были столь категоричны). В ответ на запрос японцев о помощи в подавлении большевистского восстания в тылу весной 1919 года оно заявило: «Мы не смотрим на большевиков как на врагов, так как они представляют одну из политических партий в России… действуя против них, мы стали бы вмешиваться в домашние дела России». В противоположность американцам, японцы, не обремененные «демократическими» предрассудками, не только вмешивались, но и активно проводили свою корыстную политику, стремясь подчинить своему влиянию Дальний Восток.
Общим для тех и других было довольно бесцеремонное поведение. В городах, где стояли их гарнизоны, особенно во Владивостоке, японцы и американцы порой держали себя так, как если бы были хозяевами завоеванной страны. Власть Колчака была прочной и самостоятельной в Сибири и на Урале; но на Дальнем Востоке, из-за его отдаленности, малочисленности войск в этом регионе и присутствия иностранных войск, она была почти номинальной. В сентябре 1919 года по требованию американских офицеров во Владивостоке была закрыта газета «Голос Приморья» за напечатание сатирического фельетона под названием «Янки». Этот факт вызвал возмущение русской общественности и прессы.
В поведении японцев наиболее выпукло просматривались их хищнические, глубоко корыстные цели. По воспоминаниям не только русских, но и союзных представителей, японцы вели себя на Дальнем Востоке подобно оккупантам. При всех лживо-дипломатических заверениях в типично восточном духе, на деле они не считались ни с русскими, ни с другими союзниками. В своих мемуарах союзные представители прямо обвиняли японцев в военных преступлениях. Чтобы закрепить свое влияние в этом крае, они поддерживали таких сепаратистов и откровенных бандитов, как атаман Г. Семенов и иже с ним, и не столько «помогали» белому делу, сколько дискредитировали его и вредили Колчаку. Англичане даже считали, что переворот Колчака помешал планам японцев установить полный контроль над Дальним Востоком и Восточной Сибирью (см. мемуары полковника Уорда).
В конце концов такое поведение «союзников» привело к резкому конфликту между ними и Колчаком, в котором Верховный правитель сумел поставить их на место. Подробнее мы расскажем об этом чуть позже.

Вообще, единства среди союзников в «русском вопросе» не было. В цитированном выше письме У. Черчиллю глава британской военной миссии генерал А. Нокс, воздавая должное мужеству, патриотизму и честности самого Колчака, с горечью писал: «Его трудная миссия почти невыполнима из-за эгоизма японцев, тщеславия французов и безразличия остальных союзников»[91].
Разногласия между ними дополнялись слабым знакомством с ситуацией в России. По этому поводу кадетская газета «Сибирская речь» иронизировала: «За границей о нашей внутренней жизни имеют такое же представление, как мы о Китае»[92]. В январе 1919 года демократически настроенный американский президент В. Вильсон и его коллега, британский премьер Д. Ллойд-Джордж, выступили с инициативой созыва на Принцевых островах (в Мраморном море, близ Стамбула) специальной международной конференции по русскому вопросу, на которую предлагали пригласить представителей обеих противоборствующих сторон – и большевиков, и белых.
Надо сказать, что правительство В. Ленина, проявляя в данном вопросе известную гибкость в условиях своей международной изоляции, откликнулось на это предложение. Другое дело, что оно не собиралось предпринимать никаких реальных мер к умиротворению страны: просто в тот период оно еще всерьез опасалось крупномасштабной интервенции держав Антанты (по образцу предыдущей немецкой) и старалось выиграть время. Чтобы получить передышку, большевики были готовы даже пообещать союзникам вернуть царские долги.
В стане белых предложение союзников о переговорах с большевиками вызвало волну возмущения. Вот лишь некоторые отклики на инициативу Вильсона:
Из обращения Совета русских политических организаций за границей к французскому премьеру Ж. Клемансо:
«Мы были бы людьми, лишенными чести и мужества, если бы согласились на это примирение»[93].
Из хабаровской газеты «Приамурье»:
сама идея переговоров «равносильна признанию за большевистскими и мадьяро-германскими бандами насильников, убийц и грабителей прав воюющей стороны, и за кучкой авантюристов, направляющих эти банды, – прав законного правительства»[94].
С категорическим осуждением затеи с Принцевыми островами выступили ряд видных русских политических деятелей в эмиграции: С.Д. Сазонов, князь Г.Е. Львов, В.Л. Бурцев, Н.В. Чайковский, «бабушка русской революции» Е.К. Брешко-Брешковская, ЦК партии кадетов, Всероссийский совет кооперативных съездов, земские и городские учреждения, ряд патриотических организаций. Белая печать сравнивала саму идею переговоров с большевиками с «троянским конем». Даже такой оппозиционный правительству Колчака рупор социалистов, как омская газета «Заря», категорически осудил это предложение. Многие воспринимали его как уход Запада от реальной помощи, попытку «умыть руки». Известный писатель Леонид Андреев в своей статье по этому поводу сравнивал союзных лидеров с библейским Понтием Пилатом (это лишний раз показывает, как много надежд возлагали на союзников. Ведь Пилат не только хотел, но и мог спасти Христа от расправы иудейского синедриона, но, когда увидел, что синедрион настаивает на его казни, демонстративно умыл руки и отдал его на растерзание. Как мы увидим дальше, в результате союзники действительно «умыли руки»).
Блок союзных белым политических партий на занятой Колчаком территории в своей резолюции от 9 февраля 1919 года по поводу Принцевых островов отказывал большевикам в звании партии, называя их «преступной группой», и требовал от союзников «безотлагательной военной и финансовой поддержки» и разработки «международного карательного законодательства против большевиков как врагов мира, цивилизации и культуры»[95], а также признания правительства Колчака.
Лишь часть социалистических кругов поддержала идею «диалога» на Принцевых островах. Эсеры на международном конгрессе II Интернационала в Берне, приветствуя ее, требовали приглашения на Принцевы острова не только всех «областных» правительств России и национальных окраин (правительство Колчака они не признавали всероссийским), но и уже несуществующего «Комуча» и центральных комитетов социалистических партий (игнорируя при этом либеральные партии, даже кадетскую), а свою партию горделиво называли «главным политическим врагом большевиков». При этом эсеровские делегаты с анекдотическим хвастовством, достойным барона Мюнхгаузена, утверждали, будто бывшая «Народная армия Комуча» борется одновременно против Колчака и Ленина (на деле эта армия давно без всякого сопротивления влилась в состав колчаковских войск и была полностью переформирована и реорганизована). Новониколаевская социалистическая газета «Народная Сибирь» ратовала за воссоздание «единого демократического фронта, созданного было на Уфимском государственном совещании (имелась в виду Директория – В.Х.), но легкомысленно разрушенного затем»[96]. Но таких голосов было немного.
Конечно же, примирить в той обстановке накала Гражданской войны и взаимной ненависти враждующие политические полюсы было утопией. Владивостокская газета «Голос Приморья» с полным основанием писала, что идея примирения «безмерно далека от понимания современной русской действительности»[97].
Да и на Западе далеко не все отнеслись с одобрением к идее американского президента. Против нее сразу же выступила Франция. Страна, больше других пострадавшая в Первой мировой войне, не могла простить тех, кто пошел на сепаратный сговор с немцами. Французская газета «Галуа» восклицала: «Что может быть общего между высокой личностью адмирала Колчака и личностью прохвоста Троцкого?!»[98]. Члены английской миссии при Колчаке тоже считали участие своего премьер-министра в затее с Принцевыми островами ошибкой, внесшей недоразумения в отношения с белыми.
В свою очередь, и Колчак, и Деникин отказались послать своих представителей на Принцевы острова, справедливо не доверяя никаким словам большевиков. В приказе по армии от 26 января 1919 года Колчак назвал слухи о переговорах с большевиками «провокационными» и заявил: «С убийцами и мошенниками, для которых ни закон, ни договор не писан, разговаривать не приходится»[99]. Как видим, отношение белых руководителей к большевикам было ничем не лучше, чем отношение нынешнего руководства России к чеченским террористам.
В результате конференция не состоялась. Уже в феврале 1919 года министр иностранных дел Франции Пишон заявил журналистам, что идея Принцевых островов, очевидно, утратила смысл ввиду отказа антибольшевистских правительств послать своих представителей. А британский министр иностранных дел лорд Керзон, оправдываясь от обвинений в примиренческих настроениях к большевикам, заметил: «Разговаривать с разбойником еще не значит признавать разбой»[100].
Любопытна и показательна сама аргументация белых руководителей в этом вопросе. Не будучи подлинными сторонниками демократии, но учитывая приверженность ее принципам со стороны как союзников, так и русской интеллигенции, они в своем отказе от переговоров и в своих обличениях большевиков делали акцент, помимо сотрудничества большевиков с немцами и Брестского мира, именно на попрании ими демократических принципов.
Из официального заявления правительства А.В. Колчака от 20 февраля 1919 г.:
«Было бы бесплодно и нецелесообразно добиваться соглашения между правительством, вдохновляемым идеями правовой демократии и национального государства, и организацией, которая сверху донизу построена на последовательном отрицании этих начал (имеется в виду большевистская партия – В.Х.).
Демократия со времен 1789 года (то есть с Французской революции – В.Х.) вдохновляется началом равенства всех граждан перед законом, а большевизм провозглашает диктатуру одного класса… Демократия вырастила идею всеобщего избирательного права – большевики формальным декретом отняли это право у наиболее сознательных слоев населения… Одним из величайших завоеваний демократии являются органы местного самоуправления, а советская власть…разогнала…все городские думы и земские собрания и заменила их бюрократическими партийными учреждениями… Место независимых судов заняли…произвол, разжигаемый проповедью классовой вражды…неограниченное право карать смертью всякое откровенное слово.
…Для большевизма как в его учении, так и в его практике нет родины, нет патриотизма, нет нации, а есть только интернациональная арена… Когда момент показался им подходящим, они провозгласили ничтожными все наши международные и финансовые обязательства. Когда им нужно было резкой демагогической мерой найти себе поддержку у истомленной солдатской массы, они перед лицом вооруженного и хищного врага объявили полную демобилизацию армии… Когда для продления своей власти им понадобилась помощь Германии, они пошли на такой унизительный договор, какого не знала наша Родина со времен татарского завоевания.
…Теперь большевики предлагают победителям Германии вторую, еще более хитрую распродажу и хотят этой ценой купить у самых вольных демократий мира поддержку самому тираническому режиму… Они сегодня согласны на все, и это не потому, что они поменяли свою природу, а лишь с одной целью – продлить дни своего господства»[101].
В противовес идее Принцевых островов, некоторые умеренные деятели предлагали созвать конференцию по координации всех антибольшевистских сил России. Но было ли это реальным? Думается, нет. Те, кто считал для себя приемлемым объединиться против красной Москвы с белыми – например, правые социалисты (энесы, меньшевики-плехановцы), – уже сделали это. Объединиться же с эсерами и основной массой социалистов было невозможно в силу упрямой приверженности последних лозунгам «чистой» демократии: они не могли простить Колчаку уже одного переворота 18 ноября.
Что касается правительств национальных окраин, тяготевших к отделению от России, их объединение с белыми было нереальным по причине бескомпромиссной приверженности последних великодержавной имперской идее. В следующей главе мы покажем это на конкретных примерах.
С другой стороны, ненависть к большевикам настолько ослепляла белых, что они в подавляющем большинстве – не исключая и своих вождей, над которыми довлела чисто военная психология – не понимали, что эффективная борьба с большевизмом немыслима без немедленного (не откладывая ни до Национального или Учредительного собрания) проведения в жизнь целого комплекса пропагандистских, социальных и политических мер. Явление большевизма как бы примитивизировалось в их сознании, до серьезной его оценки поднимались весьма немногие.
В этой связи читинская газета «Наш путь» высказала мудрые слова: если белые своими силами не могут уничтожить большевиков, значит, большевизм все-таки «не кучка разбойников, а широкое движение масс, принявшее лишь уродливые формы»[102]. Ей вторила томская «Сибирская жизнь»: «Мы платим неслыханную подать в виде большевизма за нашу политическую, экономическую и культурную отсталость…за наше невежество и исключительную материальную бедность»[103], говоря о том, что в западных странах с прочными демократическими традициями большевизм невозможен.
Та же «Сибирская жизнь», говоря об «обаянии» большевистской пропаганды в народных массах, писала: «Этому обаянию надо противопоставить нечто равноценное»[104]. К сожалению, подобные трезвые мысли не подкреплялись реальными делами белых правительств, в коренных вопросах русской жизни не шедших дальше программных заявлений и откладывавших решение этих вопросов до будущего Учредительного собрания. А жизнь требовала их немедленного решения…
Некоторые белогвардейские газеты предлагали предать большевистских вождей во главе с В.И. Лениным и Л.Д. Троцким международному суду, подобно тому, как державы Антанты добивались этого в отношении бывшего германского императора Вильгельма. Основанием для этого они считали международный характер и направленность преступлений большевиков.
Любопытно при этом, что из двух главных большевистских вождей Троцкий вызывал у противников даже большую ненависть, чем Ленин. Сравнивая их, омская газета «Сибирская речь» писала: «Ленин – пусть безумный маньяк, готовый на преступления для достижения своих целей (ведь он верит твердо, что истину-то, формулу математически неопровержимую, он знает), все-таки это человек мысли и идеи. Троцкий – откровенный преступник по профессии, по призванию, по страсти»[105].
В глазах белых большевики были к тому же еще и «немецкими наймитами», поскольку брали в свое время деньги у немецкого генерального штаба для своей пораженческой революционной деятельности (по пресловутому принципу: «цель оправдывает средства»). Не случайно в стане белых так велика была общая ненависть к немцам и ко всему немецкому: ведь их считали не только пособниками большевиков, но чуть ли не главными виновниками прихода их к власти. Разумеется, это было так же наивно, как в наше время винить в гибели КПСС и крушении советского строя исключительно американцев на том основании, что они оказывали финансовую поддержку Б.Н. Ельцину.
Но факт остается фактом: ненависть к немцам была столь велика, что даже в канун 1919 года, когда Германия была уже повержена союзниками (Первая мировая война закончилась в ноябре 1918-го), даже такая либеральная газета, как «Сибирская речь», в своем новогоднем обращении во всеуслышание и без обиняков посылала «новогоднее проклятие Германии и всему германскому народу – народу отравителю» (выделено мной – В.Х.). Согласитесь, это уже неприкрытый шовинизм!
Когда просматриваешь белую прессу периода Гражданской войны, бросается в глаза, насколько чутко она реагировала на каждое действие и высказывание союзников: слишком многое зависело от их позиции в той обстановке. Это особенно резко контрастирует с традиционно равнодушным отношением русской интеллигенции к вопросам внешней политики, имевшим место до революции. В прежние времена ее гораздо живее занимали проблемы внутренней политики государства. Многолетняя оппозиция к российской имперской власти привела к тому, что патриотические чувства в кругах интеллигенции были развиты весьма слабо. Задаваясь вопросом, почему иностранцы порой позволяют себе пренебрежительное отношение к нам, газета «Сибирская жизнь» делала наблюдательный вывод: «Причина эта – в отсутствии самоуважения у русских. Иностранцы знают о нас немного, но наше отношение к своей же стране им, конечно, известно». Не правда ли, удивительно точное наблюдение и, увы, актуальное не только тогда, но и до сих пор?!
В Гражданскую войну проблемы внешней политики стали так сильно занимать интеллигенцию потому, что вопросы внутренние и внешние слишком тесно сплелись воедино. Чтобы победить большевиков изнутри, требовалась помощь извне.
Но в связи с постепенным разочарованием в ожиданиях широкой помощи и неприглашением представителей белой России на Версальскую мирную конференцию, подводившую черту под итогами Первой мировой войны, в стане белых появляется и растет чувство обиды на державы Антанты, вызванное ущемлением национального достоинства. Тем более что поначалу имели место заявления, позволявшие надеяться на представительство России в Версале как великой страны, понесшей огромные потери на войне и на протяжении трех лет державшей второй фронт, без которого невозможна была бы конечная победа союзников.
В свою очередь, в декларации колчаковского правительства от 7 декабря 1918 года по поводу окончания мировой войны выражалась надежда на участие России в мирной конференции. Активно добивались этого и кадеты, с гордостью называвшие себя «политическими солдатами» этой войны. Резолюция восточного отдела ЦК кадетской партии от 31 января 1919 года содержала требования материальной помощи от союзников за военную помощь, оказанную им Россией в мировой войне, признания правительства Колчака и представительства России в Версале.
В этом заверял, в частности, тот же генерал М. Жанен, выступая в ноябре 1918 года во Владивостоке. Предполагалось, что если до созыва конференции не будет юридически признанного союзниками правительства новой России, то ее интересы будет представлять кто-либо из дипломатов старой России по согласованию с правительствами белых (любопытно, что при этом даже не рассматривался вариант приглашения деятелей Учредительного собрания, в правомочности которого союзные лидеры сомневались. Это говорит о том, что они не так уж плохо были осведомлены в русских делах, как многие думают). В надежде на это правительство Колчака в декабре 1918 года создало при своем МИДе специальную комиссию по подготовке к мирной конференции.
Однако вскоре позиция союзников в этом вопросе переменилась. Решающим стал именно предлог отсутствия признанного де-юре правительства всей России. Соединенные Штаты позднее и вовсе выступили с заявлением, что «русский вопрос» не подлежит рассмотрению мирной конференцией, мотивируя это тем, что Россия-де уже заключила сепаратный мир с немцами в Бресте; таким образом, они как бы игнорировали разницу между советской Россией и всей остальной (хотя сами же в то время не признавали большевиков законным правительством России).
Единственное, что Россия получила от мирной конференции, – это право на возмещение причиненного войной ущерба со стороны Германии и ее союзников. Германия также передала союзникам 300 миллионов золотых рублей, полученные от Советской России в счет контрибуции по Брестскому миру, условия которого после победы союзников были аннулированы.
Самих же представителей России на мирной конференции не было… Лишь на одно из ее заседаний (уже на заключительном этапе), специально посвященное рассмотрению вопроса о России, были приглашены ее представители С.Д. Сазонов и В.А. Маклаков, но скорее в качестве экспертов, а не равноправных участников. По этому поводу красноярская газета «Свободная Сибирь» писала: «За всеми громкими и красивыми фразами о мире для всего мира, о праве народов на самоопределение… скрывается старая знакомая мораль Германии: сила есть право и превыше всего. Мы убеждены, что Россия все-таки возродится единая, свободная и сильная без помощи союзников, хотя более медленным и тяжким путем»[106]. «Своих большевиков мы разобьем сами», – вторила ей томская «Сибирская жизнь»[107]. Увы, история дала отрицательный ответ на эти упования…
Недоумевали порой и сами иностранцы. Влиятельная парижская газета «Фигаро» писала, что отсутствие представителей России на мирной конференции есть «странное явление», чреватое последствиями, в которых история еще потребует отчета от современного поколения политиков[108].
Между тем такое приглашение не могло быть сделано без юридического признания союзниками правительства Колчака в качестве правительства России, поскольку без этого было невозможно подписание никаких международных договоров. А это признание, как мы увидим ниже, по разным причинам затягивалось. А поскольку Россия более трех лет была одной из главных воюющих держав, понесшей огромные потери в войне, и в целом внесла огромный вклад в общую союзническую победу, это болезненно уязвляло национальное самолюбие.
В результате конференция вынесла решение: отложить рассмотрение вопроса о России, ее международном статусе и границах до окончания в ней Гражданской войны, когда на всей ее внутренней территории будет установлено единое правительство, после чего созвать специальную международную конференцию по всем связанным с ней вопросам.

Продолжение...
"Я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего."
***
«Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось, – только бы нам не расставаться".
Александр Васильевич Колчак

"...Если Новая Россия забудет Вас - России, наверное, не будет."

Правила проекта "Белая гвардия"