Православие > Русское Православие
Православные духовные воины.
Александр_:
ДЕНЬ ПАМЯТИ 25 МАРТА
Преподобномученик
Владимир (Волков)
Преподобномученик Владимир родился 21 апреля 1878 года в деревне Малые Палатки Гжатского уезда Смоленской губернии в семье крестьянина Нила Волкова и в крещении наречен был Георгием. Образование он получил дома. В 1899 году Георгий был призван в армию и прослужил в ней до 1905 года. Как человек грамотный, он проходил службу в должности старшего писаря у войскового начальника города Гжатска. В это время он пришел к окончательному решению оставить мир и в 1906 году поступил послушником в пустынь Параклит при Троице-Сергиевой Лавре.
15 июля 1909 года Георгий Нилович был пострижен в монашество с именем Владимир. В пустыни он проходил послушание хлебника, синодичного и писаря. В 1912 году монах Владимир был переведен в Троице-Сергиеву Лавру и назначен смотрителем типографии. 19 марта 1915 года он был рукоположен во иеродиакона[1]. После закрытия Лавры иеродиакон Владимир служил в храме великомученика Димитрия Солунского в селе Шиманово Можайского района Московской области.
В 1930 году иеродиакон Владимир был рукоположен во иеромонаха и по просьбе прихожан назначен служить в Спасскую церковь в селе Иславское Звенигородского района Московской области. В 1931 году он был возведен в сан игумена, в 1932-м – в сан архимандрита. В 1936 году ему было преподано благословение служить Божественную литургию с открытыми царскими вратами до Херувимской песни.
С 1931 года, продолжая служить в храме, отец Владимир исполнял должность счетовода в редакции журнала Московской Патриархии. В 1935 году журнал был закрыт, и отец Владимир был оставлен при Патриархии продавцом, отвечающим за продажу церковных предметов, и проработал здесь еще год.
21 февраля 1938 года архиепископ Сергий (Воскресенский), викарий Московской епархии, предложил архимандриту Владимиру быть духовником митрополита Сергия (Страгородского) и своим, но это не осуществилось – 27 февраля 1938 года архимандрит Владимир был арестован и заключен в можайскую тюрьму.
– Вы обвиняетесь в контрреволюционной деятельности, так как возводили клевету на руководителей партии и советской власти – в августе 1937 года, в момент выборов в Верховный Совет, и в январе 1938 года, – заявил отцу Владимиру следователь.
– В предъявленном мне обвинении в контрреволюционной деятельности и клевете на руководителей ВКП(б) и советской власти виновным себя не признаю, – ответил архимандрит.
7 марта 1938 года тройка НКВД приговорила его к расстрелу, и он был переведен в Таганскую тюрьму в Москве. Архимандрит Владимир (Волков) был расстрелян 25 марта 1938 года и погребен в безвестной общей могиле на полигоне Бутово под Москвой.
Священноисповедник
Александр (Державин)
Священноисповедник Александр родился 13 августа 1864 года в селе Зеленцино Клинского уезда Московской губернии в семье священника Сергея Ивановича Державина. В 1880 году Александр окончил Звенигородское духовное училище, в 1887-м – Вифанскую Духовную семинарию. В том же году он был рукоположен во священника к Богородице-Рождественскому храму в селе Александрово Звенигородского уезда Московской губернии. Здесь он прослужил десять лет и в 1897 году был переведен в Троицкий храм в селе Троицкое того же уезда.
В 1929 году, во время гонений на Русскую Православную Церковь, ОГПУ запланировало произвести аресты и в селе Троицком, и 2 января 1930 года отец Александр был арестован, и вместе с ним два члена церковного совета. Все арестованные были заключены в Бутырскую тюрьму в Москве, и на следующий день отец Александр был допрошен. Следователь вел дело вяло, мало чем интересовался, зная, что священника арестовали в рамках борьбы безбожного государства с Церковью, и сам спросил его, знает ли священник, за что его арестовали. Отец Александр, несколько удивившись такой постановке вопроса, ответил:
– Я не знаю, за что меня арестовали. Антисоветской агитации я не вел, и вообще стою в стороне от политики.
– Заходит ли кто к вам и вы к кому заходите – по дружбе, по соседству или как к единомышленникам? Перечислите, кто и как часто.
– Заходит бывшая наша прислуга попить чаю и иногда переночевать, больше ко мне никто не заходит.
– Кто из верующих прихожан заходит к вам больше чем другие и по каким делам?
– Заходит иногда староста прихода по делам церкви. Например, заходил, когда обокрали церковь в начале октября, и мы с ним вместе разыскивали пропавшие вещи в лесу.
– Почему вы направились в лес на поиски, а не еще куда-нибудь? – спросил его следователь.
– Потому что женщины принесли ризы от икон, переданные им охотниками в лесу, – ответил священник.
На этом допросы были закончены, и священника отправили в общую камеру. В течение января следователь допрашивал свидетелей, один из них показал: «Священник Александр Сергеевич Державин явно настроен против советской власти. На собрании верующих, где присутствовало 62 человека, по вопросу о ликвидации церковного совета выступил и говорил: “Никакой общины организовывать не нужно, она у нас есть. Сейчас по деревням председатель Троицкого сельсовета ходит по домам и переписывает, кто верует и кто не верует. Это товарищи делают потому, что они нам не верят. Мы даем наши сведения, кто в наших списках записан не за страх, а за совесть, а большевики наоборот – не за совесть, а за страх”. Больше никаких выступлений я с его стороны не замечал. Политическая физиономия Державина очень скрыта и изучению поддается с трудом. Я лично считаю, что арест Державина был преждевременный и бесцельный. На арест Державина население смотрит как на гонение на веру, а не как на арест какого-то контрреволюционера»[1].
13 февраля 1930 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило отца Александра к трем годам ссылки в Северный край, и через месяц он этапом был отправлен в Архангельск.
Впоследствии все эти события священник так вкратце описал в своем дневнике: «С 1-го на 2-е в моем доме в 10 часов ночи был произведен обыск бывшим избачом села Михайловского... в присутствии понятых... и милиционеров. Все книги… письма и вещи были перерыты, и много пустяковых бумажонок было взято с собой. После обыска без предъявления какой-либо мне вины я был арестован и отвезен... на станцию Кубинка и помещен до поезда в отдельную комнату как арестант. Тяжел был для меня этот первый арест невинно. В 5 часов утра с поездом отправлен был в Москву и с вокзала в закрытом автомобиле отправлен был на Лубянку в ОГПУ... Об этом описывать не буду... Мне был допрос один раз, но вины какой-либо не предъявлено, и допрос был недолгий... 5 января, в воскресенье, в темной клетке автомобиля отправлен был в Бутырскую тюрьму и после обыска помещен был в камере № 70, коридор № 16, где просидел до 15 марта 1930 года. О пребывании в тюрьме писать не буду. В Бутырках один раз вызывал меня к себе следователь и предъявил мне статью закона 58, пункт 10, то есть агитация против советской власти, и 13 февраля Комиссия ОГПУ приговорила меня к ссылке в Северный край на три года. После приговора я просидел в тюрьме еще месяц и 15 марта этапом был отправлен в Архангельск. Пробыл я в Архангельске ночей пять, но эти ночи для меня были тяжелее Бутырской тюрьмы. Дни и ночи я проводил в доме сезонника – ночлежка грязная, народу ссыльного в доме масса, грязь страшная, пьянство, разврат, вши одолели. Воровство, буйство. Наконец, всем священникам дали паспорта на жительство в Часовенском сельсовете на реке Лодьме, в двадцати пяти верстах от Архангельска.
1 мая. Утро. Встал в половине шестого, мороз – 6 градусов. Санный путь еще хороший. Здоровье мое... лучше, а в сердечной полости все еще продолжается небольшая боль. Тюрьма и ссылка свое берут, а равно и одиночество. Видно, нужно теперь и подчиниться воле Божией.
Из Холмогор пришло триста человек казаков-донцов на сплав леса по Лодьме, голодные, слабые, едва ноги свои передвигают. Что-то будет с нами, если у нас не будет хлеба.
18 июня дневные известия, то есть 10 июля всех вызывают в Архангельск с вещами.
1 августа старого стиля. После месячного моего молчания и скитания четырнадцати дней по Архангельску... с большими невзгодами, начну опять, находясь в Усть-Цильме, свою убогую запись. По приезде в Усть-Цильму все время искали квартиру и наконец временно нашли на два лица, клоповник. Ныне, 1-го, ходил в храм к литургии. Слава Богу, что есть где помолиться, легче душе. Ох, как тяжело мне будет жить одиноким, оторванным от семьи и от другов моих плюс детей. Одна надежда на Божие милосердие.
13 августа. Утро, ясно и тепло. Сегодня святителя Тихона Задонского чудотворца, день моего рождения. Окончил топить печь. Хочу помолиться, прочесть Господу Иисусу акафист, Утешителю в скорбях.
22 августа. Встал, пишу рано. Сейчас ходил на отметку и услышал, что я из Усть-Цильмы назначаюсь в деревню Усть, верст тридцать пять от Усть-Цильмы. Что делать, воля Божия. Из моих товарищей никого со мной не назначают, приходится жить одному. Посылается со мной священников человек двадцать.
Пришел на пароход в три часа вечера. Взял билет за свои деньги. Пароход сверху не приходил до семи часов вечера. Народу много было пассажиров. Вещи свои перенес на пароход, тяжело. Пароход не шел всю ночь, утром пошел.
23 августа. Приехали в Усть часов в 12 дня. Дождь, грязь. За подводу до деревни в шесть верст втроем заплатили девять рублей с прибавком. Бывшую ночь не спали, а день весь был в суете, устал, едва дошел до деревни. Уснул на полу порядочно. В доме чисто и тепло. Деревья на крутой горе и речке... храма нет. Квартиру постоянную еще не сняли, но найдем. Ныне председатель хотел нас выгнать на работу, лес окатывать. Пошел дождь, отменил. Мы трое не хотели идти, так как осуждены в ссылку, а не на принудительные работы.
30 апреля 1931 года. Христово Воскресенье. Тепло. Чувствую в себе слабость и в ногах, и в руках, есть кашель, все не проходит после гриппа... силы падают, должно быть, скоро надо расставаться с жизнью. Помоги, Господи, покаяться.
11 марта 1932 года. Ветер и холодно. Тревожный слух идет о нашем выселении в Усть-Цильму, а потом куда-то дальше из Усть-Цильмы. Что-то будет к 1 апреля. Действительно, нас требуют к 30 марта в Усть-Цильму, а куда оттуда пошлют, не знаю.
12 марта. Весь день прошел в беспокойствии и тревогах. Вот что получили вместо отпуска домой – перегонку в другую деревню, неизвестную.
15-16 марта. Мороз. Сборы в Усть-Цильму. Ночевали отцы... идет ссыльных очень много.
31 мая. Ветер и ясно. Сегодня из ОГПУ получена сельсоветом бумага, чтобы я явился в Усть-Цильму 3 июня с вещами, в ОГПУ. Куда меня высылают, не знаю. Жутко становится. Помоги мне, Царица Небесная.
1 июня. Идут у меня сборы к отправке, но куда опять отправляют, неизвестно. Придется мне, должно быть, поголодать нынешний год.
1 января 1933 года. Тепло, идет снежок небольшой. Пробыл в ссылке три года. Сегодня срок трехгодичный, а отпусков никому еще нет...
2 марта. Небольшой мороз. Немного побаливает желудок.
4 марта. Мороз и ветерок. Сегодня приобщился Святых Таин. Благодарение Богу.
10 марта. Опять сильный мороз с ветром. Ну уж северная зима в 1933 году, будешь помнить ее. Живот все мучает меня болями... сильными. Пожалуй, будет плохой исход болезни, и помочь нечем.
19 марта. Мороз несильный. Почти всю ночь не спал, боль живота... У меня, кажется, грыжа от натуги и подъема дров...»
25 марта 1933 года священник Александр Державин скончался и был погребен в безвестной ныне могиле на деревенском кладбище.
Священномученик
Иоанн (Плеханов)
Священномученик Иоанн родился 11 сентября 1879 года в деревне Филипково Переславского уезда Владимирской губернии в семье крестьянина Гавриила Плеханова. Окончив церковноприходскую школу, Иван в 1892 году уехал в Москву, как уезжали тогда многие подростки из разорявшихся крестьянских хозяйств. Большинство устраивалось подмастерьями; многие, попадая в развращенный быт большого города, погрязали в грехах, приобретали болезни и погибали нравственно и физически. Ивана от гибели спасли вера в Бога и благочестивые навыки, приобретенные в родительском доме. Он выучился на повара и сначала работал в ресторане Тестова на Воскресенской площади, потом в чайной; при советской власти он стал заведующим столовой, а затем пошел поваром к Патриарху Тихону.
В 1920 году в Троицкой церкви на Троицком подворье Патриарх Тихон рукоположил Ивана Гавриловича во диакона к Троицкой церкви, при которой он одновременно состоял членом церковно-приходского совета. Здесь он служил до ареста Патриарха и захвата патриаршего подворья обновленцами. После освобождения Патриарха из заключения сотрудники ОГПУ с особенным тщанием стали собирать сведения о том, как относятся церковные люди к освобождению Патриарха и к его опубликованным в советской прессе заявлениям, и особенно среди круга ближайших к нему лиц.
24 июля 1923 года ОГПУ арестовало диакона Иоанна и его жену и они были заключены в Бутырскую тюрьму в Москве. При обыске у диакона Иоанна был найден машинописный текст наставления монахам и мирянам, направленный против обновленцев, в котором говорилось, что с упадком общего благочестия в саму церковную среду проникнет много лжебратий, которые, будучи водимы своими пороками и привычкой к роскошной жизни, устроят гонение на всех желающих жить благочестиво.
– Скажите, каково ваше отношение к Церкви раньше и теперь, после раскаяния Патриарха Тихона? – спросил диакона Иоанна следователь.
– Считаю себя членом Православной Восточно-кафолической Церкви как прежде, так и теперь, – ответил диакон.
– Скажите, каково ваше отношение к Тихону и его раскаянию?
– Как мало разбирающийся, я считаю для себя правильным не касаться его раскаяния, как лично меня не касающегося.
– Скажите, где, от кого и когда вы получили отобранный у вас при обыске печатный текст наставления, то есть фамилии, имена, отчества и адрес?
– В храме, от неизвестной женщины, подано мне в руки.
За недоказанностью преступления, а также за отсутствием существенных сведений от осведомителей, ОГПУ распорядилось 24 сентября 1923 года диакона Иоанна освободить.
Во все время служения диаконом отец Иоанн нес послушание повара у Патриарха, а после его кончины, у Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра (Полянского).
В 1925 году епископ Бронницкий, викарий Московской епархии Иоанн (Васильевский), в Воскресенском храме в поселке Вешняки рукоположил диакона Иоанна во священника. До ноября 1936 года отец Иоанн служил в Москве, но с закрытием в Москве многих храмов и сокращением числа приходов он был вынужден уйти за штат. Тогда же, как священнослужителя, его выслали за стокилометровую зону от Москвы, и некоторое время он жил в Волоколамске; вскоре отец Иоанн получил назначение в храм Дмитриевского погоста Нагорьевского района Ярославской области. Отсюда он часто ездил в Москву закупить необходимые для церкви вещи и повидать своих духовных детей, которых у него за время служения в Москве появилось немало. Когда священник приезжал в Москву, то бывал в некоторых храмах; об этих его приездах осведомители донесли в НКВД. В двадцатых числах января 1938 года отец Иоанн приехал в Москву и собирался остаться на венчание племянницы, которое было назначено на 2 февраля, но в тот же день вечером он был арестован и заключен в одну из тюрем Москвы.
Были допрошены два дежурных свидетеля – священнослужители московских храмов Толузаков и Марков, которые дали показания об антисоветской будто бы деятельности священника, и после этого был допрошен отец Иоанн.
– Следствием установлено, что вы в январе сего года в присутствии нескольких лиц восхваляли врагов народа, – заявил следователь.
– В отношении врагов народа я ничего не говорил.
– Следствием также установлено, что вы в январе сего года среди окружающих вас лиц высказывали неудовольствие относительно существующего колхозного строительства.
– Это неправда. Относительно колхозного строительства я ничего не говорил.
– Вы арестованы и привлекаетесь к уголовной ответственности за проведение контрреволюционной агитации среди верующих. Признаете себя в этом виновным?
– Виновным себя в проведении контрреволюционной агитации я не признаю.
13 марта следствие было закончено, и 15 марта 1938 года тройка НКВД приговорила отца Иоанна к расстрелу, после чего он был переведен в Таганскую тюрьму в Москве. Священник Иоанн Плеханов был расстрелян 25 марта 1938 года и погребен в безвестной общей могиле на полигоне Бутово под Москвой.
Священномученик
Сергий (Скворцов)
-Священномученик Сергий, его супруга Клавдия Николаевна и дети.
Священномученик Сергий родился 4 июля 1896 года в деревне Смольниково Клинского уезда Московской губернии в семье печника Иосифа Скворцова и его супруги Екатерины. В 1914 году Сергей окончил учительскую семинарию и поступил работать учителем в начальные классы школы. Вскоре он женился на Клавдии Николаевне Михайловой, дочери служащего железной дороги; впоследствии у них родилось трое детей – Лидия, Николай и Александр.
В 1918 году в то время, когда Русская Православная Церковь была поставлена безбожниками большевиками вне закона, Сергей Иосифович, желая послужить Церкви, был рукоположен во диакона, а в 1926 году – во священника ко храму мученицы Параскевы Пятницы в поселке Дрезна Орехово-Зуевского района, в котором он и прослужил до своего ареста. В начале 1930-х годов он был назначен настоятелем этого храма. Прихожане любили отца Сергия за то, что он все силы и время отдавал приходу и для всех неимущих требы совершал бесплатно. В 1926 году храм попытались захватить обновленцы, позиции которых были весьма сильны в Орехово-Зуевском районе, но отцу Сергию удалось отстоять церковь от захвата обновленцами. Тогда власти решили храм закрыть. Отец Сергий принял деятельное участие в отстаивании храма. После многих хлопот и поездок во ВЦИК священнику и прихожанам удалось храм сохранить. Он был закрыт только в 1953 году.
Ставя своей целью закрытие храма, власти угрожали отцу Сергию арестом и требовали от него, чтобы он снял с себя сан через заявление в газету, подписавшись под тем, что не верит в Бога и дурманит народ. Но он с негодованием отверг это предложение. Тогда ему стали предлагать скрыться, уехать. «Уедешь, и, может быть, минет тебя “чаша сия”», – говорили ему мнимые доброжелатели. Но и это предложение он не принял, сказав: «Куда я уеду? Как я буду смотреть народу в глаза?»
Весной 1937 года тяжело заболела жена священника Клавдия Николаевна. Поначалу болезнь казалась не грозной, так как это была обыкновенная простуда, но затем она получила стремительное развитие и перешла в туберкулез, от которого 30 апреля 1937 года Клавдия Николаевна скончалась, оставив троих детей – четырнадцати, двенадцати и девяти лет. Дети жили с отцом и с бабушкой Екатериной Никитичной.
Власти арестовали отца Сергия 28 сентября 1937 года. Отслужив литургию на престольный праздник в храме великомученика Никиты в селе Кабаново, где незадолго перед этим был арестован его друг протоиерей Василий Максимов*, он вернулся домой. Глубокой ночью кто-то постучался в окно. Отец Сергий давно ждал этого часа и спокойно сказал: «Это за мной». Затем он встал, оделся и открыл дверь.
В дом вошли трое сотрудников НКВД. После обыска один из них сказал: «Ну, собирайтесь. Берите всё теплое». Дети и бабушка заплакали. Отец Сергий попрощался со всеми, всех благословил и ушел. Арест отца вызвал у детей нервное потрясение: дочь Лидия, выскочив на улицу, безотчетно стала кричать «караул», не в силах справиться со своим состоянием и остановиться. Сотрудники НКВД, чтобы утихомирить девочку, стали стрелять в воздух.
Первое время после ареста отец Сергий находился в тюрьме в городе Покров; бабушка и дети привозили ему туда продукты и вещи. Однажды священник передал им из тюрьмы белье и прядь своих волос, и дети поняли, что их отца остригли. Вскоре отца Сергия перевели в Таганскую тюрьму в Москве. Были допрошены свидетели. Один из них, фотограф Цветков, показал, что «Скворцов, используя сан священника, часто проводит беседы с верующими»[1].
Секретарь сельсовета в Дрезне сказал о священнике: «Скворцов среди верующих и граждан поселка Дрезна проводит антисоветскую агитацию, группируя вокруг себя активных церковников. Он поддерживал связь с арестованным недавно попом кабановской церкви Максимовым. Скворцов весной этого года около сельсовета в антисоветском духе заявлял: “Плохо стало верующим. Советская власть с нас берет великие налоги. Хотя государство и говорит, что оно не вмешивается в церковные дела, что Церковь отделена от государства, а все же нас притесняет”»[2].
Выслушав зачитанные ему показания свидетелей, отец Сергий не согласился с ними и потребовал от следователя, чтобы ему была устроена очная ставка, но следователь ему в этом отказал.
3 и 4 октября 1937 года следователь допросил священника.
– Дайте показания о контрреволюционных высказываниях Максимова.
– Мне во время бесед от священника Максимова относительно новой конституции приходилось слышать: «При новой конституции нам будет лучше». Высказываний контрреволюционного характера от него слышать не приходилось.
– Следствие располагает данными, что вы среди верующих поселка Дрезна проводили антисоветскую агитацию. Признаете ли вы это?
– Нет, я этого не признаю.
– Следствие располагает данными, что весной 1937 года, будучи в сельсовете, вы высказывали антисоветские суждения о советской власти, доказывая, что государство притесняет верующих.
– Нет, этого я не признаю.
– Дайте конкретные показания о ваших контрреволюционных связях с попом Максимовым и о его антисоветской деятельности.
Нам известно, что вы заявляли: «Поп Максимов арестован за проповеди с амвона и антисоветские высказывания на поминках». Какие это были высказывания? Дайте показания.
– Я никаких связей контрреволюционного характера со священником Максимовым не имел, антисоветских высказываний Максимова не знаю и не слышал. Я слышал о причинах ареста священника от фотографа Цветкова.
На этом допросы были прекращены, и 5 октября следствие было закончено. 13 октября 1937 года тройка НКВД приговорила священника к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. Из Таганской тюрьмы отец Сергий был отправлен в 13-е отделение Бамлага, расположенное в Биробиджане. Только здесь ему объявили, что он приговорен к десяти годам заключения. Из Бамлага он был через некоторое время отправлен в Южлаг, в город Улан-Удэ, а затем в Безымянлаг в Самарской области. В Дрезне у отца Сергия остались дети, которые жили с бабушкой; им помогали священники храма мученицы Параскевы Пятницы, отдавая семье арестованного священника десятую часть дохода, а также прихожане. Екатерина Никитична посылала посылки отцу Сергию, но с началом Великой Отечественной войны у них у самих положение настолько ухудшилось, что они уже с великим трудом находили продукты, чтобы послать их священнику. В 1943 году они получили от отца Сергия последнее письмо, в котором он написал: «Детки вы мои дорогие, дела мои плохи, я заболел дизентерией».
Священник Сергий Скворцов умер в Безымянлаге 25 марта 1943 года и был погребен в безвестной могиле.
Священномученик
Константин (Соколов)
Священномученик Константин родился 3 мая 1875 года в селе Люберцы Московского уезда Московской губернии в семье диакона Михаила Соколова. В 1896 году Константин окончил Московскую Духовную семинарию и был рукоположен во священника. До 1936 года он служил в Преображенском храме в селе Люберцы, а с 18 июня 1936 года стал служить в храме в честь Казанской иконы Божией Матери в селе Смолино Верейского района.
В октябре 1937 года сотрудники НКВД допросили дежурных свидетелей и те показали, что священник Константин Соколов агитирует за Церковь, призывает к вере во Христа и праведной жизни, ставя в пример Марию Египетскую. 20 сентября, после всенощной под праздник Рождества Пресвятой Богородицы, он сообщил верующим, что обращался в НКВД за разрешением ходить по приходу с молебнами, но такого разрешения не получил, и потому просит прихожан приходить служить молебны в храм. Он тогда же сказал, что обращался и к председателю сельсовета, чтобы тот разрешил служить молебны, не ставя в известность районные власти, но тот отказал. Посылал он и членов церковного совета собирать подписи колхозников под ходатайством на разрешение идти с крестным ходом, но тоже безуспешно.
17 ноября 1937 года отец Константин был арестован. Первое время он содержался в можайской тюрьме, а затем был переведен в Таганскую тюрьму в Москве.
– Следствием установлено, что вы в сентябре сего года по поводу сталинской конституции высказывались, что в законах советской власти написано, что служить в церкви, ходить вокруг церкви с крестными ходами и по домам колхозников разрешается, а на деле хождение запрещают. Подтверждаете ли вы, что был такой разговор? – спросил священника следователь.
– Да, такой разговор был с председателем сельсовета после того, как ко мне обратились прихожане с просьбой идти крестным ходом вокруг церкви. Я спрашивал председателя, почему нельзя в праздники ходить вокруг церкви... на хождение вокруг церкви разрешения не требуется. Но о сталинской конституции я ничего не говорил.
– Истолковывая конституцию в антисоветском духе, вы говорили, что в конституции написано о свободе уличных шествий, а на деле не дают ходить с молебнами. Подтверждаете ли вы это?
– Нет, не подтверждаю. Такого я не говорил.
– Вы посылали членов церковного совета собирать подписи под ходатайством о разрешении ходить с молебнами по домам колхозников?
– Церковный совет обратился ко мне с просьбой ходить с молебнами; я же сказал, что это дело верующих. Церковный совет собрал подписи, староста пришел ко мне, и я обратился в сельсовет, но там мне отказали.
25 ноября 1937 года тройка НКВД приговорила отца Константина к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. 9 января 1938 года священник прибыл в Сусловское отделение Сиблага НКВД. Священник Константин Соколов скончался в заключении от голода и непосильной работы 25 марта 1938 года и был погребен в безвестной могиле.
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века.
Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Март».
Тверь. 2006.
Александр_:
ДЕНЬ ПАМЯТИ 26 МАРТА
Священномученик
Михаил (Околович)
Священномученик Михаил родился 15 октября 1888 года в городе Полоцке Витебской губернии в семье священника, служившего в Спасо-Евфросиниевском женском монастыре, Федора Околовича. В 1899 году Михаил окончил начальную школу и поступил в Полоцкое духовное училище. В 1904 году он поступил в Витебскую Духовную семинарию, а по завершении обучения в ней поступил в 1910 году в Санкт-Петербургскую Духовную академию, которую окончил по первому разряду в 1914 году. Родители Михаила предполагали, что он примет монашеский постриг и займет какой-либо из церковно-административных постов, но вышло иначе. В 1913 году он познакомился со студенткой Бестужевских курсов Марией Максимовной Мастрюкович, уроженкой города Моршанска Тамбовской губернии. Ее дед был крепостным крестьянином, но уже отец стал обеспеченным и даже зажиточным человеком и желал, чтобы дочь получила хорошее образование и вышла замуж за человека, не принадлежащего ни к крестьянскому, ни к духовному сословиям. Однако все вышло вопреки пожеланиям родителей. В 1914 году Михаил Федорович и Мария Максимовна обвенчались. 30 сентября 1914 года Учебный комитет при Святейшем Синоде постановил назначить на должность законоучителя и инспектора Иркутского духовного училища «Михаила Околовича, с принятием им священного сана»[1].
23 ноября 1914 года Михаил Федорович был рукоположен во священника к училищному храму. В марте 1915 года отец Михаил был избран членом училищного совета, а в июне 1917 года – членом Иркутского епархиального училищного совета. В том же году на собрании духовенства и мирян Иркутской епархии отец Михаил был избран делегатом на Всероссийский Поместный церковный собор.
В 1918 году после прихода к власти безбожников духовное училище было закрыто, и отец Михаил был назначен служить священником в Крестовоздвиженскую церковь в Иркутске. К этому времени он стал одним из наиболее известных и уважаемых пастырей города – его полюбили за истовое благоговейное служение, глубокую, сердечную проповедь, сострадание к людям, готовность всегда прийти на помощь. Из-за популярности священника Иркутская ЧК установила за ним постоянное наблюдение.
В феврале 1921 года сотрудники ЧК произвели на чердаке Крестовоздвиженского храма обыск и нашли патроны, порох и одну гранату. Отец Михаил и сторож храма были обвинены в хранении оружия. Обвиняемые отказались признать себя виновными. 26 мая 1921 года состоялось заседание Революционного трибунала, который не смог доказать виновность священника и сторожа в хранении оружия, к чему они и в действительности не были причастны, и вскоре обвиняемые в связи с четырехлетней годовщиной Октябрьского переворота были освобождены. Отец Михаил вернулся служить в Крестовоздвиженский храм.
Епархия переживала тяжелое время, так как церковную власть при поддержке безбожных властей пытались захватить обновленцы, и отец Михаил решением духовенства Иркутской епархии был направлен в Москву к Патриарху Тихону. Он поставил в известность Патриарха о положении дел в епархии во время отсутствия на кафедре православного архиерея и выразил Святейшему твердое суждение иркутского православного духовенства и паствы, что с обновленцами, как с предателями веры, не следует вступать ни в какие переговоры.
Отцу Михаилу часто приходилось выступать с проповедями во время богослужений управляющего Иркутской епархией епископа Нижнеудинского Кирилла (Соколова). 22 сентября 1924 года он произнес слово в Тихвинской церкви во время награждения одного из старейших священников Иркутска, протоиерея Феодора Верномудрова, прослужившего в священном сане сорок лет.
Обращаясь к протоиерею Феодору, отец Михаил сказал: «Ты заслужил высокую и священную награду, твоя доблестная глава достойно увенчана ею, ты в скорбные и смутные дни глубокого церковного раскола, разъедающего, как злокачественная гангрена, церковное тело, в дни шатания умов и увлечения многих мутной волной еретического, так называемого “обновленческого” течения был той осью, около которой вращалась православно-церковная жизнь Иркутской епархии, был центром, к которому силой твоего обаяния влеклись и льнули все, для кого исконное русское православие не пустой звук, а бесценное сокровище и в ком горел огонь любви и преданности Святой Церкви с ее священными канонами, вековыми преданиями и со всем ее строем. И если не всецело, то в большей мере тебе мы обязаны тем, что видим сегодня на твоем празднике, – тесным единением пастырей между собою и не менее тесным единением их с паствой; тебе же главным образом мы обязаны тем, что Церковь Иркутская имеет радость теперь, после двухлетнего перерыва, снова возглавляться каноническим епископом, восстановив через него связь с главою всей Русской Церкви – Святейшим Патриархом. Теперь мы на твердой позиции, теперь мы спокойны за церковное дело, теперь нам не страшны отщепенцы и враги православия – “обновленцы”»[2].
27 октября состоялось торжественное архиерейское богослужение в Тихвинской церкви. За запричастным стихом отец Михаил сказал слово к молящимся о евангельском Сеятеле, Который и теперь сеет слово через святое Евангелие. Сеятели бывают разные. В настоящее время сеют при дороге – в театрах, кинематографах и других местах развращенных. Вот приезжал ложный митрополит и сеял человеческое слово. Вот едет новый разрушитель сердец человеческих – он будет сеять слово дьявольское. Не следует туда ходить, ибо слушать их опасно. На этой дороге будет много прохожих, слетятся птицы, хищные коршуны будут выклевывать слово Божие и посеют плевелы... Нужно жить и веровать в простоте сердца, а не гоняться за ученостью и мудростью. По выражению одного русского подвижника, «где просто, там и ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного». Господь нас зовет и влечет к Себе словами Евангелия: «Придите ко Мне все труждающиеся». А поэтому и будем спокойны, зная, что один только Господь сеет доброе семя. Его будем слушать, а не проповедников тщетной философии. Будем иметь пред собою образ Распятого Христа, который советует всегда иметь пред глазами апостол Павел галатам (Гал. 3, 1). Мы, пастыри, ищем не вас и не вашего, а ваши сердца, чтобы они дали добрые плоды. Этого да сподобит всех Господь, всегда живый во веки. Аминь.
Осенью 1924 года Иркутск посетил один из основателей обновленчества, сложивший с себя сан священника, Калиновский. Для участия в диспуте с ним были приглашены епископ Нижнеудинский Кирилл (Соколов), многие известные священники Иркутска, и в частности отец Михаил Околович. По тщательном обсуждении православное духовенство отклонило первоначальное предложение обновленцев, потому что диспут предполагался платным и, значит, как зрелище, а для зрелища и состязания пастыри идти не хотели, и во-вторых, было неизвестно, будет ли ставиться Калиновским вопрос о бытии Бога и в какой форме, чтобы это не вылилось в кощунство, что недопустимо было, если бы диспут проходил в храме, как предлагали это обновленцы. И потому владыка Кирилл направил властям письмо, в котором писал, что православное духовенство согласно на участие в диспуте, но только если он будет бесплатным и не в храме. Начальник местной конвойной команды направил ответ епископу, что диспут с Калиновским может состояться в помещении команды.
Первым выступил Калиновский, который заявил, что до революции люди были ограничены в развитии, теперь же они свободно могут решать все вопросы. Например, раньше не знали, что такое солнце, теперь знают. Люди теперь все тайны узнали, и религии теперь для них не нужны. Затем он стал высмеивать сотворенный Господом Ангельский мир, святителя Николая Чудотворца и в заключение призвал обращаться к науке, а не к Богу, так как наука для человека – все и где наука, там, мол, нет Бога, и призвал присутствующих нести свет знаний в деревню, чтобы и там перестали веровать в Бога.
В ответ выступил отец Михаил Околович. Осенив себя крестным знамением, он сказал, что говорить с людьми, которые всецело разделяют взгляд Калиновского нелегко, и он просит об одном – спокойно выслушать его, и если хотя одно только сердце из присутствующих выслушает со вниманием о бытии Божием, то он будет вознагражден. Калиновский, говоря о Боге, не доказал, можно ли познать Его эмпирически, то есть постигнуть умом, увидеть глазами, осязать руками, и ему этого никогда не доказать, потому что наука имеет известный предел, далее которого проникнуть она бессильна. Но эта область непостижимого внешним опытом постигается внутренним чувством человека. Человек сердцем входит в общение с Богом и здесь познает и постигает Его. Мы верим в существующее, вы – в несуществующее, наша вера положительная, ваша – отрицательная, наша вера разумная, ваша – безумная. Мы верим, что в мире все совершается от разных причин, а вы все приписываете случаю. А поэтому мы к логике, к разуму зовем вас. Вот звезды на небе, но они не сами по себе откуда-то взялись, кто-то их повесил там. Вот времена года чередуются между собой планомерно, вот планеты совершают путь свой по небосклону – и все сие по известным законам делается. Но законов без законодателя нет, и такой Законодатель может быть и есть только Бог. Когда избрали почетным членом академии известного ученого Пастера, он сказал: «Я глубоко верующий». – «Как же вы верите, ведь вы много знаете?» – спросили его академисты. Пастер ответил: «Потому я и верую в Бога, что много знаю, и чем больше у меня будет знаний, тем больше буду веровать». Что такое Библия? Это не кодекс законов, не собрание разных циркуляров, это – сборник нравственных правил и человеческих желаний. Эта книга ученая из ученых. Вот например, в ХVI веке ученые думали и насчитывали на небе всего тысячу двадцать две звезды. Позднейшие же ученые доказывали, что их бесчисленное множество. До Коперника утверждали, что земля стоит на трех китах, а Коперник доказал, что она вращается в пространстве, и с ним ученые согласились, – между тем как Библия была до Коперника, и она как раз говорит эту истину в следующих словах: «Он, то есть Бог, повесил землю ни на чем» (Иов. 26, 7). Отец Михаил еще долго говорил, пытаясь убедить присутствующих в соответствии Священного Писания истине.
Затем выступили другие православные пастыри. В конце диспута на сцену вышел известный в Иркутске юродивый, который сказал Калиновскому: «Жизнь без веры и религии то же, что оранжерея без цветов, муж без жены, дети без матери, ораторы без речи, музыка без звуков...»
В это время из зала раздались крики безбожников: «Долой, довольно!»
«Вы кричите “долой, довольно”, – продолжил юродивый. – Хорошо. Не надо ничего: уничтожим все красивое в мире, не нужно заповедей: не убий, не прелюбы сотвори, не укради, – если все отставить, то с чем останемся? Дальше ничего нет... Жутко... Взрослые не хотят слушать, так я хочу сказать несколько слов детям...»
Однако ему не дали договорить, и на этом диспут закончился.
ОГПУ пристально наблюдало за церковной жизнью в городе и за каждым сколько-нибудь выдающимся пастырем. Отца Михаила неоднократно в те годы вызывали в ОГПУ, предлагали снять сан, поменять деятельность священника на деятельность педагога, предлагали стать осведомителем, поддержать обновленцев, обещая высокое положение в обновленческой иерархии, но все эти предложения священник категорически отверг; и власти приняли решение его арестовать. Незадолго перед арестом отец Михаил был возведен в сан протоиерея.
17 февраля 1925 года отец Михаил вместе с некоторыми другими выдающимися пастырями города был арестован и заключен в иркутскую тюрьму. Один из сотрудников ОГПУ после обыска в квартире священника написал в своем рапорте: «Околович, судя по его разговору и по книгам, имеющимся у него, поп не простой, а современный, просвещенный. Так у него, кроме книг религиозно-нравственного, духовного содержания и беллетристики, есть немало книг по философии, социологии... Характерно, что Околович имеет книги антирелигиозного содержания... имеются газеты... У Околовича оказались деньги, собранные комитетом прихода Крестовоздвиженской церкви (он секретарь комитета)... Деньги разделены по отдельным мешочкам: так есть деньги, собранные для бедных, для заключенных домзака, для больных в домзаке. Есть порядочное количество прошений и заявлений о выдаче пособий ввиду бедности, болезни, есть записки с выражением благодарности и признательности за оказанную помощь из домзака за подписями врачей больницы домзака, есть несколько уведомлений о получении продуктов, денег с выражением благодарности от имени больных»[3].
На допросе следователь спросил священника:
– Скажите, каковы ваши политические убеждения в настоящий момент?
– Я не имею определенных политических убеждений. Советской власти я не вполне симпатизирую; как человек религиозный и священник, я отвергаю в принципе компартию, как антирелигиозную, – ответил отец Михаил.
– Вы состоите членом совета при епископе Кирилле?
– Мне никто не объявлял, что я член совета. Я участвую в совещаниях при епископе по его приглашению.
– Вы ездили по поручению иркутского духовенства к Патриарху Тихону?
– Да, по просьбе духовенства, проездом на родину я заезжал к Патриарху в Донской монастырь.
– Какие вы разрешали вопросы?
– О назначении православного епископа, о примирении Патриарха с Красницким, и получил информацию по церковным вопросам.
– Скажите, гражданин Околович, существует ли у вас комитет помощи заключенным?
– Есть у нас при совете церковном благотворительные суммы, которые выдаются всем, кто обращается за помощью, но фактически в Иркутске особого комитета помощи заключенным не существует и не существовало.
После окончания допроса, прочитав текст записанных следователем ответов, отец Михаил написал пояснение: «...считаю нужным дополнить, что ответ на вопрос об отношении к советской власти и партии уполномоченным записан сжато, а подробно я говорил, что вообще мое отношение лояльное, и только на вопрос, во всем ли я сочувствую ей, я ответил, что не могу сочувствовать антирелигиозным целям ее, точно так же и к компартии отрицательное отношение по вопросам религии»[4].
8 апреля 1925 года помощник губернского прокурора, рассмотрев следственное дело, составил заключение, написав, что «произведенным следствием... надлежит признать установленным значительное усиление влияния на массы Православной Церкви тихоновского направления, факт обостренной борьбы с обновленчеством, теряющим авторитет среди масс, стремление тихоновцев расширить и закрепить свое влияние... Хотя произведенным следствием формально не установлено конкретных данных о контрреволюционной деятельности... и... нет оснований к преданию обвиняемых суду, тем не менее прошлое социальное положение обвиняемых и их контрреволюционная деятельность при царском строе... и в первый период советской власти, активное выявление себя при Колчаке и наконец судимость... за контрреволюционную деятельность во второй период советской власти в Сибири – дает полное основание считать, что деятельность обвиняемых... принимает характер, угрожающий основам советского правопорядка...»[5]
Дело было отправлено в Москву на изучение сотрудников 6-го отделения секретного отдела ОГПУ, которые рекомендовали заключить священников на три года в лагерь. 13 ноября 1925 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило священников, и среди них протоиерея Михаила, к трем годам заключения в концлагерь. Они были направлены в распоряжение управления Соловецких лагерей особого назначения, которое отправило их отбывать заключение в Вишерское отделение Соловецких лагерей.
В лагере отец Михаил некоторое время исполнял должность табельщика и счетовода. Поскольку по окончании срока заключения ему было запрещено жить в Иркутске, отец Михаил поселился в Минусинске, куда прибыл в июне 1928 года. Сначала он мало кого здесь знал, но затем познакомился с епископом Минусинским Димитрием (Вологодским) и местным духовенством. Сюда к нему приехала жена, оставив дочь Анну на попечение близких. Служить в храме власти ему запретили, на светскую работу его не принимали как священника, и он пел в храме на клиросе, а жили тем, что продавали последние остававшиеся у них вещи.
Из Минусинска отец Михаил писал духовным детям: «Здесь чувствуется отсутствие друзей, особенно это замечается в праздничные дни. Дома не хватало времени на посещение друзей, а здесь есть время, да друзей нет – они далеко. Всегда с нетерпением ждем писем, и получение писем значительно поднимает настроение... Я не скажу, чтобы я очень тосковал или унывал, но настроение тяжелое все-таки бывает. Главная причина, что я не могу сейчас своими трудами добывать средств к жизни. Постоянно идут на память слова Господа Иисуса Христа, приводимые апостолом Павлом: блаженнее давать, нежели принимать (Деян. 20, 35)... Лично я для некоторого успокоения обращаюсь к словам... апостола: Вникай в себя и в учение; занимайся сим постоянно: ибо, так поступая, и себя спасешь и слушающих тебя (1 Тим. 4, 16). Дома мне этого почти совсем не приходилось делать. Сейчас мне как бы дается на это время. Если я его не использую в данном направлении, то не будет мне никакого оправдания. И все-таки иногда жалею, что не знаю какого-нибудь полезного рукоделия... Просим не забывать нас в молитве и хоть изредка радовать нас письмами или хоть коротенькими весточками о себе. Да сохранит вас Господь и укрепит!»
В начале тридцатых годов поднялась новая волна гонений на Русскую Православную Церковь, направленная, в частности, на уничтожение остатков епархиального управления, для чего арестовывались прежде всего правящие архиереи и близкое к ним духовенство. Такие аресты прошли и в Минусинске, и 26 февраля 1933 года среди других был арестован и отец Михаил. Всего по делу было арестовано восемьдесят два человека.
Организаторы этого дела, Буйницкий, Писклин и Рабинович, писали в обвинительном заключении: «Возникновение контрреволюционно-монархической организации относится к 1929–1930 годам, то есть к периоду важнейшего мероприятия правительства – ликвидации кулачества как класса на основе сплошной коллективизации.
Деятельность староцерковников, проходившая до того времени в пределах общины, направленная на борьбу с обновлением и сохранением численности своих общин, резко изменила свое направление, став на путь активной борьбы с проводимыми на селе партией и правительством мероприятиями. В воскресные дни, когда верующие собирались в церковь на богослужение, священники в проповедях, обращаясь к народу, говорили, что “слово Божие” начинает сбываться, антихрист вводит смуту среди народа и так далее. К этому приводили пример: выселение и распродажу крестьянских хозяйств...»[6]
Одним из главных обвинений священников было то, что они, «вербуя членов для контрреволюционной организации, вели борьбу против проводимых партией и правительством мероприятий в деревне, в особенности против колхозов, подрывающих основу религии»[7].
Вызванный на допрос, отец Михаил виновным себя не признал и в своих собственноручных показаниях написал: «По вопросу существования какой-то организации, направленной к противодействию начинаниям советской власти, я ни от кого ничего не слыхал; не слыхал и разговоров о необходимости создания какого-либо объединения для подобной цели»[8].
10 июня 1933 года тройка Полномочного Представительства ОГПУ приговорила протоиерея Михаила к десяти годам заключения в исправительно-трудовой лагерь, и он был отправлен в 4-е отделение Дальлага НКВД Паха, в лагпункт Балынь, заключенные которого занимались строительством города Комсомольска-на-Амуре.
Из заключения он писал письма супруге и духовным детям; из всех писем сохранилось только одно, написанное 24 июля 1935 года и адресованное духовной дочери: «Вот и закончился период нашей весенней изолированности: прошел Амур, пошли пароходы, и мы снова можем утешаться, получая весточки от наших родных и друзей. Я уже осчастливлен получением трех старых писем да одной свежей открытки от домашних.
После зимнего перерыва я писал Вам, поздравлял и выражал свои благопожелания. К сожалению, это письмо затерялось. Я все надеялся, что оно все-таки дойдет, но и в последних письмах сообщают о том, что оно так и не получено. Конечно, от потери его Вы ничего не потеряли, но мне огорчительно, что у Вас может сложиться представление, будто я или забыл Вас, или настолько безразлично отношусь к Вам, что даже не считаю долгом поблагодарить за проявление Вашей заботы и участие. Нет, дорогая. Вашу память обо мне и участие я очень ценю и бесконечно благодарен за них. Причем я не настолько избалован этим, чтобы мог безразлично к этому относиться. Скажу больше, по складу своего характера я очень привязчив и забыть своих друзей и хороших знакомых не могу никогда. Пожалуй, в этом отношении даже ревнив более чем следует. Претендовать на то, чтобы меня помнили, я не могу, но очень скорблю, когда некоторые из близких лиц совершенно исчезают из вида и я о них ничего не могу узнать... Беспощадная смерть унесла многих друзей, живые рассеялись и забыли, а новых не приобреталось. Вполне понимаю неизбежность полного забвения и одиночества, но безразлично пока к этому относиться трудно. Время свое сделает…
У меня... юбилейный год – десять лет скитальческой жизни. К тихому берегу в этой жизни уже не чаю пристать. Пока еще жив и тяну лямку. Конечно, если бы не милость Божия и поддержка близких, уже не таскал бы ноги. В отношении работы и прочего настоящее положение свое считаю хорошим. Больше терзаюсь за своих, у которых здоровье очень неважное.
Буду очень рад узнать о Вашей жизни более подробные сведения... Да хранит Господь! Не поминайте лихом Вашего друга и кума. Далекий Амурец».
В 1937-1938 годах началось новое гонение на духовенство, коснувшееся и тех, кто находился в тюрьмах и концлагерях. В лагере отец Михаил оказался в одном бараке с учителем из Ишима и крестьянином из Тамбова, с которыми сложились у него хорошие отношения.
7 марта 1938 года осведомитель, по кличке Огарок, написал в донесении к оперуполномоченному, что эти трое заключенных находятся в хороших отношениях, что Околович, как священник, говорил, что все, что написано в Библии, сбывается, другие же поддакивали ему.
Были вызваны дежурные свидетели, которые показали, что отец Михаил и два его сокамерника тесно сдружились, защищают друг друга; оправдываясь преклонными годами, стараются найти работу полегче; пользуясь большим скоплением людей, ведут контрреволюционную работу, которая заключается в том, что «заключенный Околович, как бывший священник, часто вставляет фразы из Библии, доказывает, что библейское предсказание полностью оправдывается»[9].
11 марта отец Михаил был вызван на допрос.
– Следствию известно, что вы совместно с заключенными... вели контрреволюционную антисоветскую агитацию... Признаете вы себя виновным? – спросил его следователь.
– В предъявленном мне обвинении я себя виновным не признаю, – ответил священник.
26 марта 1938 года тройка НКВД приговорила отца Михаила и двух его сокамерников к расстрелу. Протоиерей Михаил Околович был расстрелян в тот же день, 26 марта, и погребен в общей безвестной могиле.
Священномученик Николай (Попов) священник
17 июля решением Священного Синода Русской Православной Церкви к Собору новомучеников и исповедников Российских XX века был причислен иерей Николай Попов (1864 – 26 марта 1919), родившийся, живший и принявший мученическую кончину на Донской земле.
Священномученик Николай Попов родился 6 мая 1864 года в семье Харитона Ивановича Попова. Раннее детство Николай провел в семье родителей матери. В большой станице, где они жили, царил традиционный уклад казачьей жизни.
Вскоре семья Поповых переехала в Новочеркасск, где Николай поступил в гимназию. В отроческом возрасте проявились главные черты характера будущего священномученика Николая – целеустремленность, открытость, верность своим убеждениям. Он пользовался большим уважением среди своих сверстников за честность, отзывчивость, верность слову.
После окончания шести классов гимназии Николай поступил в Харьковское земледельческое училище, где прилежно изучал агрономию и другие науки и одним из лучших окончил его полный курс.
В эти годы в душе Николая происходила серьезная внутренняя работа, выбор дальнейшего пути жизни, который он со всей ревностью искреннего сердца решил посвятить служению горячо любимому Донскому краю. Николай вновь и вновь размышлял о правильности своего выбора. В его душе загоралось пламенное желание служить людям. Он сомневался, достаточно ли ограничиться одним внешним служением, стать специалистом и помогать народу в ведении хозяйства? Душа молодого человека переживала неполноту такого служения. Воспитанный в атмосфере православной духовности, Николай понимал, что одними человеческими силами и знаниями исправить жизнь невозможно, что корень бед лежит гораздо глубже, чем несправедливое экономическое или общественно устройство. Главная беда народа в духовном невежестве, которое помрачает в человеке образ Божий, вносит в личную и общественную жизнь свои разрушительные последствия.
Именно в это время у Николая созрело решение встать на путь духовного служения, и, по прошествии нескольких лет, несмотря на свой уже 30-летний возраст, Николай Харитонович поступил на пятый курс Донской семинарии. Окончив в 1893 году курс духовной семинарии, будущий священномученик Николай Попов начинает свое пастырское служение в Успенской церкви станицы Аксайской, известной своим чудотворным образом Пресвятой Богородицы. Архиепископом Донским и Новочеркасским Макарием Николай был рукоположен во диакона к Успенской церкви. Меньше года он состоял законоучителем Аксайской церковно-приходской школы и в ноябре 1894 года архиепископ Донской и Новочеркасский Донат рукоположил диакона Николая во пресвитера.
Священномученик Николай Попов Отец Николай сразу поехал на новый приход в хутор Колодезный Мигулинской станицы Верхне-Донского округа. Батюшка всего себя отдал служению Богу и духовной помощи своим прихожанам. Главное внимание он уделял совершению Божественной литургии, в которой черпал силы для своего пастырского служения. Отец Николай часто проповедовал, организовывал воскресные беседы. В скором времени начал строить учительскую школу с общежитием, которая предназначалась не только для обучения детей, но и для подготовки будущих преподавателей. В школе могли обучаться также и дети из неимущих семей, что давало возможность любому одаренному юноше сделать здесь свой первый шаг в жизнь. Отец Николай заботился о быте своих воспитанников, на собственные деньги заказывал учебники, тетради, учебные пособия. Все получаемые от благотворителей средства батюшка жертвовал на школу и библиотеку. Одним из жертвователей на Колодезную учительскую школу был и святой праведный Иоанн Кронштадтский, который откликнулся на обращение к нему отца Николая. При школе была устроена ферма и подсобное хозяйство. Отец Николай на практике применял знания, полученные им в Земледельческом училище.
С 1 августа 1901 года по март 1919 года отец Николай служил в Иоанно-Богословском храме хутора Верхне-Гнутова, Цимлянского благочиния, Есауловской станицы, 2-го Донского округа Области Войска Донского. Уже через несколько лет заботами неутомимого батюшки был отремонтирован и украшен живописью храм, вызолочены купола, организован церковный хор. Попечением отца Николая была построена на хуторе новая школа, в которой он ежедневно сам вел занятия с детьми и в воскресные дни со взрослыми.
Началась Первая Мировая война. Грозная атмосфера надвигавшейся смуты все более и более сгущалась. И вот вскоре грянул Февральский, а затем Октябрьский переворот.
Неспокойно стало на Дону. С возвращением с фронта воинских частей возрастало в среде казачества революционное движение. На Дону вспыхнул огонь гражданской войны.
Все это время отец Николай оставался со своими хуторянами, разделяя с ними все трудности и скорби военного времени. К зиме 1918-1919 года линия фронта вплотную приблизилась к Верхне-Гнутову, потянулись беженцы, не хватало продуктов и медикаментов. Разразилась эпидемия тифа. Отец Николай остался в Гнутове, полный решимости до конца пронести свой крест пастырского служения. Батюшка самоотверженно исполнял свой долг – ездил по станице, исповедовал, причащал больных и умирающих. Однажды только за один день он напутствовал Святыми Тайнами 27 человек, но к вечеру слег, заразившись тифом.
Брат священномученника Николая Попова Только через два месяца смог отец Николай подняться с постели. Не дождавшись полного выздоровления, он начал совершать богослужения в своем доме. Первый раз в конце марта отец Николай вышел из дома, чтобы в храме напутствовать прихожан Святыми Тайнами. К вечеру того же дня он вернулся усталый, но отдохнуть ему не пришлось. Хуторской ревком постановил произвести у отца Николая обыск и арестовать его вместе с двумя известными местными жителями. Во время обыска в доме отца Николая комиссар увидел на стене фотографию его брата – походного атамана Петра Харитоновича Попова. Этого было достаточно, чтобы вынести батюшке смертный приговор. В скором времени отца Николая отправили на станцию Морозовскую, где находился в то время окружной ревтрибунал.
В своем прощальном письме священномученик Христов с удивительным мужеством писал своим родным, чтобы те «простили все своим врагам, простили и его мученическую смерть». Прощаясь с супругой из окна здания ревтрибунала, отец Николай показал рукой на песок. Это означало, что его ожидала смерть на песчаном карьере недалеко от станции Морозовской.
Только спустя три месяца, после освобождения округа от «красных», родственники смогли отыскать и опознать тело мученика Христова. Тело священномученика Николая было погребено за алтарной частью гнутовского храма.
На сегодняшний день мощи священномученика Николая Попова обретены и находятся в Свято-Духовом мужском монастыре.
Священномученик
Григорий (Поспелов)
Священномученик Григорий родился 12 декабря 1877 года в семье певчего Придворной певческой капеллы в Санкт-Петербурге Иоанна Поспелова, который впоследствии был рукоположен во диакона и закончил свою жизнь диаконом Морской Богоявленской церкви в Кронштадте. Первоначальное образование Григорий получил в Александро-Невском духовном училище в Санкт-Петербурге, затем в Санкт-Петербургской Духовной семинарии, которую окончил в 1900 году. В этом же году скончался его отец, и 11 июня 1900 года Григорий Иванович был рукоположен во диакона к Морской Богоявленской церкви. Кроме участия в богослужениях, отец Григорий был законоучителем в Портовой школе, в начальной школе при Кронштадтской городской полиции, а также в церковноприходской школе при Свято-Троицком Обществе трезвости. В 1905 году при Обществе был выстроен молитвенный дом. С 1909 года Свято-Троицкое Общество трезвости было приписано к Морской Богоявленской церкви. В 1913 году был освящен вновь построенный величественный собор во имя святителя Николая Чудотворца, и отец Григорий стал служить диаконом и здесь.
Молитвенный дом Общества трезвости своими богослужениями и устраиваемыми в нем чтениями, в которых активное участие принимал диакон Григорий Поспелов, привлекал по воскресеньям до тысячи человек, в основном рабочих Кронштадтского порта. Церковноприходская школа при Обществе была открыта в 1908 году. Поначалу школа теснилась в небольшом помещении, которое арендовали члены Общества, но затем было выстроено новое здание, в его строительстве активное участие принимал диакон Григорий.
В 1908 году диакон Григорий был назначен помощником руководителя Свято-Троицкого Общества трезвости, а в 1917 году – его руководителем. В 1917 году после ухода за штат одного из священников Богоявленского собора Общество трезвости стало ходатайствовать перед духовным начальством, чтобы на эту вакансию был рукоположен диакон Григорий. 15 октября 1917 года он был рукоположен во священника к Богоявленскому собору. Вскоре после начала своего священнического служения он был возведен в сан протоиерея.
В марте 1921 года матросы Кронштадтского гарнизона подняли восстание против большевиков. После боев и первых жертв протоиерей Григорий был приглашен отпеть убитых. Большевики, подавив восстание, приступили к обыскам и арестам, и 25 марта в квартире отца Григория состоялся обыск, при котором были найдены некоторые бумаги, о которых один из производивших обыск красноармейцев показал: «Я нашел в книжном детском шкафу, внизу под книгами, в папке с разными бумагами, в которой были детские бумаги и ученическая переписка... разного рода напечатанную на бумаге переписку, в которой упоминаются с насмешкой имена вождей. Когда мы Поспелову представили эти бумаги, то он в категорической форме отказался от таковых»[1].
После обыска протоиерей Григорий был заключен в кронштадтскую морскую следственную тюрьму.
Во время допроса, на следующий день после ареста, следователь спросил священника о его участии в Кронштадтском восстании, на что отец Григорий ответил, что в восстании не участвовал, но когда требовалось, то исполнял свои священнические обязанности.
– Почему вы арестованы? – спросил его следователь.
– Причину своего ареста я объяснить не могу, потому что не знаю, – ответил священник.
– Вы обвиняетесь в агитации против советской власти, – заявил следователь.
– Агитации никогда никакой против советской власти не вел.
– Во время авантюры в Кронштадте вы говорили проповеди с церковного амвона в пользу авантюристов?
– Никаких проповедей в пользу ревкома не говорил, а вел только исключительно церковные беседы.
– Во время похорон убитых при первом наступлении советских войск на Кронштадт какие церемонии были у вас проделаны и что вы говорили при отпевании?
– Я знаю только одну панихиду в госпитале, на других панихидах, кроме Морского собора, нигде не присутствовал; на этих двух панихидах проповедей не произносил.
– Был ли церковный звон, а также проводило ли духовенство похоронную процессию на кладбище, на могилы?
– Церковного звона не было, а также и духовенство не ходило провожать процессию на могилы.
– Как вы относились к советской власти до авантюры?
– К советской власти я относился добросовестно, исполнял все ее декреты с точностью, никакой агитации не вел даже тогда, когда получал минимальный паек в четверть фунта хлеба.
– Как вы относились к временному ревкому и как вы считали этот период времени – революцией или авантюрой?
– Революцией я его не считал, относился безразлично.
Спросили священника и о найденных в его квартире бумагах, в которых с насмешкой упоминались имена коммунистических вождей, но от принадлежности этих бумаг ему отец Григорий снова категорически отказался. Бумаги эти сотрудники ЧК из дела изъяли, из чего можно предположить, что они ими были подброшены в квартиру священника, так как все другие бумаги, принадлежащие священнику и не имеющие политического характера, оказались приобщенными к делу. Сразу же после допроса, следователь вынес свое заключение по делу, признав священника виновным в агитации против советской власти, что «принимая во внимание вынутые материалы у Поспелова при обыске, ясно указывает, что, имея такой материал во время кронштадтской авантюры, Поспелов был недоволен советской властью, что и дает повод подозревать его в агитации, а потому предполагал бы привлечь Поспелова к ответственности»[2].
Чрезвычайная революционная тройка приговорила отца Григория к расстрелу. Протоиерей Григорий Поспелов был расстрелян почти сразу же после приговора во дворе кронштадтской морской следственной тюрьмы. Во время расстрела он крепко сжимал в руках крест, который, несмотря ни на приказания, ни на удары солдат, он не отдал.
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века.
Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Март».
Тверь. 2006.
Александр_:
ДЕНЬ ПАМЯТИ 28 МАРТА
Михаил (Богословский)
Священномученик Михаил родился 5 сентября 1883 года в селе Сошки Липецкого уезда Тамбовской губернии в семье псаломщика Константина Богословского. В 1905 году Михаил Константинович окончил Тамбовскую Духовную семинарию, в 1909-м – Санкт-Петербургскую Духовную академию и был направлен преподавателем нравственного и догматического богословия в Таврическую Духовную семинарию в Симферополь.
В 1921 году с приходом в Крым большевиков семинария была закрыта. Священник Николай Мезенцев*, с которым Михаил Константинович, живя в Симферополе, подружился, устроил его преподавателем логики и педагогики в женскую гимназию Станишевской. Здесь он познакомился со своей будущей супругой. Однако светская карьера не прельщала его, и в 1921 году, исполняя горячее желание Михаила Константиновича, архиепископ Таврический Никодим (Кротков) рукоположил его во священника к Вознесенскому собору в городе Бердянске.
В двадцатых годах власти часто инициировали религиозные диспуты, давая возможность выступить на них и православным. Отец Михаил был активным участником таких диспутов и, будучи человеком весьма образованным, всегда побеждал своих безбожных противников. Это было отмечено властями, и в 1924 году священник был арестован. Однако следователям не удалось доказать его вину, и после непродолжительного пребывания в тюрьме он был освобожден. Вскоре отец Михаил был возведен в сан протоиерея.
К середине тридцатых годов все храмы в Бердянске были или закрыты, или захвачены обновленцами, за исключением Покровского, где настоятелем был протоиерей Виктор Киранов, и отец Михаил стал его верным и активным помощником. Когда в 1936 году стало известно, что власти приняли твердое намерение закрыть и этот храм, отец Михаил помог настоятелю организовать собрание прихожан, которые 8 января 1937 года единодушно постановили храма не отдавать. Однако, несмотря на это, храм вскоре был закрыт, а священники Михаил Богословский, Виктор Киранов и Александр Ильенков – арестованы и заключены в тюрьму в Бердянске.
В тюрьме следователи жестоко пытали отца Михаила. Священник во время допросов сосредоточенно молился, время от времени осеняя себя крестным знамением. Следователь, видя крестное знамение, пришел в ярость и, размахивая наганом перед лицом отца Михаила, потребовал, чтобы он прекратил креститься. Но священник на это спокойно возразил: «У вас свое оружие, а у меня свое». На все вопросы следователя отец Михаил отвечал, что виновным себя не признает и никогда и никакой антисоветской работы не вел.
29 октября 1939 года тройка НКВД приговорила протоиерея Михаила к пяти годам заключения, и он был отправлен в исправительно-трудовой лагерь в Новосибирскую область. В заключении отцу Михаилу пришлось нелегко. Еще находясь в тюрьме, он тяжело заболел, так что всякий прием пищи вызывал у него труднопереносимую боль, а в лагере эта болезнь усилилась. Кроме того, некий преступник выбрал священника в качестве своей жертвы. Улучив удобный момент, он стал вырывать у него по волоску брови, ресницы и волосы. Надзиратель, увидев обезображенное лицо священника, ужаснулся и потребовал назвать имя мучителя, но священник отказался. Кротость и смиренное великодушие священника поразили мучителя, – он пришел к отцу Михаилу и, упав на колени, попросил прощения.
Протоиерей Михаил Богословский скончался 28 марта 1940 года в заключении и был погребен в безвестной могиле. Свидетель его кончины, его соузник протоиерей Виктор Киранов, писал после кончины пастыря своим родным: «Я жив и здоров по великой милости Божией и заступничеством угодников Его, в том числе считаю и нашего преподобного отца Михаила. Жизнь последнего была такова, что если вера наша не суетна, – а она без сомнения истинна, – то он, по аналогии со всеми святыми, без сомнения предстоит у Престола Всевышнего во всей славе своего славного жития»
Священномученик
Алексий (Виноградов)
Священномученик Алексий родился 28 декабря 1871 года в городе Москве в семье чиновника Святейшего Синода Петра Виноградова, впоследствии ставшего священником. По окончании в 1897 году Духовной семинарии Алексей Петрович три года работал учителем, а затем в 1900 году был рукоположен во священника. В 1928 году отец Алексий был назначен благочинным и в 1932 году возведен в сан протоиерея.
В 1937 году он служил в храме в селе Новотроицком Высоковского района Тверской епархии. 27 ноября 1937 года отец Алексий был арестован и на следующий день допрошен.
– Расскажите следствию о вашей контрреволюционной деятельности среди населения! – потребовал следователь.
– Никакой контрреволюционной деятельности среди населения я не проводил, – ответил священник.
– Следствие имеет точные данные о вашей контрреволюционной деятельности и требует от вас правдивых показаний, – повторил следователь.
– Как я уже сказал выше, никакой контрреволюционной деятельности я не проводил.
На этом допросы были закончены, и следователь допросил трех лжесвидетелей, священника и двух крестьян, которые дали необходимые следствию показания, и 5 декабря 1937 года отец Алексий был приговорен к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. До отправки в лагерь он находился в тюрьме в городе Ржеве.
9 февраля 1938 года один из заключенных ржевской тюрьмы, осужденный за убийство, направил заявление уполномоченному НКВД, в котором писал, что 22 декабря 1937 года он был переведен в камеру № 9, где находилось пятьдесят семь человек осужденных по 58-й статье, и среди них священник Алексий Виноградов, который, несмотря на то, что осужден по 58-й статье, «до настоящего момента настроен против советской власти, агитирует за то, что придет время, работники НКВД во главе с наркомом Ежовым будут отвечать за нас... Сталинская конституция является только как написанный документ, и пользы в жизни от нее нет никому»[1].
В тот же день было начато новое следствие, и на следующий день следователь допросил священника.
– Расскажите о проводимой вами контрреволюционной пропаганде среди заключенных тюрьмы города Ржева! – потребовал следователь.
– Никакой контрреволюционной пропаганды я среди заключенных не провожу и виновным себя в этом не признаю, – ответил отец Алексий.
Были допрошены лжесвидетели, автор заявления и юноша, воспитанник детского дома, оказавшийся по выходе из детского дома в тюрьме, и в своих показаниях следователю они оклеветали священника.
10 февраля 1938 года следствие было закончено. 25 марта тройка НКВД приговорила отца Алексия к расстрелу. Протоиерей Алексий Виноградов был расстрелян 28 марта 1938 года и погребен в общей безвестной могиле.
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века.
Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Март».
Тверь. 2006.
Александр_:
30 МАРТА ДЕНЬ ПАМЯТИ.
Священномученик
Виктор (Киранов)
Священномученик Виктор родился 8 марта 1881 года в селе Мануиловка Бердянского уезда Таврической губернии в семье священника Михаила Киранова; его предки были болгарами, спасаясь от турок, они приехали в Россию в 1830 году. Родоначальник семьи Кирановых, священник Протасий, скончавшийся в 1773 году в Турции и много претерпевший от гонителей-турок, завещал своим сыновьям, чтобы они, несмотря на тяжелое положение православных в Болгарии, не уклонялись от священства, если будут призываемы к рукоположению. Виктор Михайлович окончил Таврическую Духовную семинарию и в 1903 году, избрав светскую карьеру, поступил в Юрьевский университет, однако через год все же оставил университет и по назначению епископа Таврического Николая (Зиорова) стал служить псаломщиком в Свято-Троицком храме в селе Новопрокофьевка Бердянского уезда. Виктор Михайлович женился на девице Антонине, выпускнице Симферопольского женского духовного училища, дочери священника Петра Троицкого.
30 октября 1905 года епископ Таврический Алексий (Молчанов) рукоположил Виктора Михайловича во священника к Покровской церкви села Большая Благовещенка Днепровского уезда. В 1906 году отец Виктор был назначен законоучителем в Нововасильевскую земскую школу. В начале двадцатых годов он был возведен в сан протоиерея и назначен настоятелем Вознесенского собора в Бердянске, а после его закрытия в 1928 году – настоятелем Покровской церкви и благочинным Бердянского округа. Покровская церковь в те годы была единственной в городе, и протоиерей Виктор дал в ней приют всем тем священникам, которые остались без приходов, но хотели служить Господу. Он завел кассу для поддержки малоимущего духовенства, откуда регулярно выдавались небольшие суммы денег, что спасало от голода семьи преследуемого духовенства.
Несколько раз в Бердянск приезжал архиепископ Днепропетровский Георгий (Делиев), к которому и отец Виктор ездил с докладами по делам благочиния. В 1936 году архиепископ Георгий был арестован и по малодушию оговорил собратьев-епископов и подчиненное ему духовенство, показав о протоиерее Викторе и других священниках Бердянска, что все они были им завербованы во время «архиерейских поездок для шпионской и диверсионной работы»[1].
В 1936 году над Покровским храмом нависла угроза закрытия – власти собирались его разрушить, чтобы из кирпича сложить здание школы. Священники, здесь служившие, – протоиереи Виктор Киранов и Михаил Богословский и священник Александр Ильенков, – решили по возможности воспротивиться этому. Обойдя дома верующих, они пригласили их на приходское собрание. Собрание состоялось после Божественной литургии 8 января 1937 года, и пришло на него едва ли не четыре тысячи человек. С протестами против закрытия выступили многие прихожане храма, и один из них сказал: «Советская власть забирает нашу последнюю отраду, нам нужно крепко стоять перед этой властью... Если советской власти надо строить школу, то мы соберем деньги на камень и сдадим...» Присутствующие единодушно поддержали оратора и стали выкрикивать: «Не дадим закрыть церковь!» А выступающий продолжил: «Где тот кирпич из уже разрушенных церквей? Почему из него не построена ни одна школа?.. Миряне, наши сердца уже двадцать лет обливаются кровью...»[2] Зайдя после речи в алтарь, оратор подошел к отцу Виктору, и тот сердечно поблагодарил его за пламенную речь в защиту церкви.
Выступления верующих в защиту храма не помогли – он вскоре после собрания был закрыт, а некоторое время спустя, летом 1937 года, священники Покровской церкви были арестованы и заключены в тюрьму в Бердянске.
Отцу Виктору предъявили показания лжесвидетелей, в которых говорилось, будто он поручил им в день выборов отравить колодцы и выдал даже для этого яд. Один из лжесвидетелей показал, что священник приходил к нему на квартиру и брал у него и давал сам шпионские сообщения, предназначенные для епископа Георгия (Делиева). Ознакомив отца Виктора со лжесвидетельствами, начальник Бердянского НКВД потребовал, чтобы священник их подтвердил, но отец Виктор отказался. Последовала площадная ругань, и затем следователи беспощадно избили священника: били по лицу, по животу, по чему попало. Но поскольку это не подействовало, его стали допрашивать круглосуточно: следователи сменялись, а подследственный беспрестанно, в течение тринадцати суток допрашивался. Перерыв в допросах был сделан всего один раз на шесть часов.
Через месяц отец Виктор подписал против себя лжесвидетельства, и дело было отправлено на подпись прокурору. Тот, однако, нашел неудовлетворительным то, как велось дело, и неубедительными показания обвиняемого, и материалы следствия были отправлены в вышестоящую инстанцию – в Москву, откуда пришел ответ, чтобы во всем разбирались на месте.
Снова начались допросы, во время которых были представлены лжесвидетельства, обвиняющие отца Виктора в антисоветской агитации. К очной ставке был привлечен отрекшийся от сана священник, служивший ранее вместе с отцом Виктором в Покровской церкви. Он заявил, что протоиерей Виктор говорил ему, что колхозное строительство вредно и коллективное хозяйство гибельно для крестьян, что отец Виктор назвал его «балдой» и «подхалимом» за то, что он отказался служить священником и перешел на советскую работу. Лжесвидетель показал также, что отец Виктор являлся руководителем всей приходской жизни, инициатором и руководителем собрания, устроенного после праздника Рождества в защиту храма. В заключение снявший с себя сан лжесвидетель дерзко и нагло сказал: «Пора, Виктор Михайлович, бросить заниматься этим и перейти на честный труд». В ответ отец Виктор назвал его «балдой», за что тут же получил десять суток карцера.
Собравшись с силами и увидев, какая беспощадно-жестокая и коварная машина работает на уничтожение его личности и всех плодов веры, которые были собраны им за предыдущую жизнь, отец Виктор занял твердую позицию, отказавшись от своей подписи под протоколами допросов с выдвинутыми против него обвинениями, и решительно отверг все, в чем его продолжали обвинять. Опасаясь обмана и подлога со стороны следователя, он 7 марта 1939 года письменно отказался от первоначальных показаний, выбитых у него следователем. А затем в письменном виде заявил, что не признает себя виновным: «Я даю правдивые показания, в антисоветской деятельности я себя виновным не признаю. Никогда антисоветской работы я не вел»[3].
Следствие было закончено, в ожидании приговора все обвиняемые были отправлены в тюрьму в город Запорожье.
Протоиерей Виктор писал из заключения близким: «Путь ко спасению проходит нормально, по указанию апостола Иакова – сперва страдания, затем терпение, а перенося их, приучаешься к смирению, которое, надеюсь, породит в будущем любовь и приведет ко спасению... Страдаю я, как вам известно, совершенно невинно юридически и фактически, так как перед государством и перед властью ни в чем не повинен, – весь город это может подтвердить... Перед Богом же виноват за многие и многие грехи, за что и несу это ужасное наказание как заслуженное. Карцер – отсюда только и просить Бога, чтобы простил меня, а я Его лишь благодарю за милость исправления этим путем. Всех вас прошу: да будет мир между вами во спасение ваше, а мне в утешение»[4].
29 октября 1939 года тройка НКВД приговорила протоиерея Виктора к восьми годам заключения в исправительно-трудовой лагерь, и он был отправлен в Новосибирскую область, откуда писал супруге: «Пишу наскоро... Прибыл к месту своего назначения. Ехал через Харьков, Сызрань, Новосибирск, Томск и Асино в ста верстах от Томска. Жив и здоров – работаю. Писать буду иметь возможность один раз в месяц... Чувствуется, что видеться больше не придется, а там что Бог даст...»[5]
Обосновавшись в лагере, отец Виктор писал жене: «Мой адрес – с. Асино, Новосибирская область... Возле Асино лагерь трудоисправительный, где меня и воспитывают в этом направлении. Название лагеря показывает его назначение. Трудно, противно и обидно, но ничего не поделаешь. Принимали доброе, примем безропотно и плохое, заканчивать жизнь где-нибудь да нужно; слава Богу, что дал возможность искупить этим путем бесчисленные грехи пред Ним, тобою и семьей. Знаю конечно, что живется вам без меня трудновато, но помогать уже больше ничем не могу, так как нищий есмь... Одежи и белья пока не нужно – обстановка такова, что все это пустая трата. Старые летние туфли, ботинки и две цветных рубахи и брюки из какого-либо дрянного материала пришли к лету... о хорошем, и тем более белом и говорить нечего – не нужно безусловно, смешно и глупо. Живу среди оборванцев, несчастных стариков, и сам уже таков...»[6]
«...Сперва ходил на лесозаготовки, пилить дрова, потом в овощехранилище перебирать гниль... а теперь дневальным в 8-м бараке, где проживают служащие, управленцы. Хожу в казенной одежде и в лаптях. Дежурю с 1 часа ночи до 7 утра, а днем уборка барака, доставка воды и дров... Словом, настоящий кухонный мужик...»[7]
«...Мелитопольский кум тысячу раз прав, что я несу кару за грехи свои, и я бесконечно рад, что Бог хоть этим путем направил меня, величайшего грешника, на путь исправления и покаяния, но вообще, говоря объективно, он сказал старческую ерунду, или попросту глупость. Все наши праведники, достойнейшие пастыри несут наказание конечно за свои грехи, но наипаче же за людское невежество и благополучие сидящих на местах и мнящих о своих заслугах, которых никогда не было. Бог дождит на праведных и на злых, и солнышко греет тех и других, в горниле же правды Божией обнаружится, где золото и серебро и где полова и солома. Сам составитель литургии, сокращать которую так боятся, закончил жизнь не в мелитопольском храме, а в ссылке, хотя ничего не сокращал, а наоборот, созидал и составлял, чем мы и до сего времени пользуемся. Слава Богу за все!»[8]
28 апреля 1940 года отец Виктор писал своим близким: «Я жив и здоров, первое по великой милости Иисуса Христа, а второе по той же милости, возгреваемой – это я, безусловно, чувствую – ходатайством нашего заступника святителя Николая и молитвами – да, молитвами вашими, мои добрые, хорошие друзья. Жизнь моя протекает обычно, как жизнь всякого заключенного, – жизнь серенькая, жалкая, убогая, полная скорби, – скорбь моя о вас, милые мои, не покидает меня ни на минутку, и одиночество, ведь я здесь совершенно одинок... Всякие рассуждения по этому вопросу хотя бы и умных людей разбиваются как рыба об лед – лишь наше духовное общение, наша вера успокаивают эту глубокую, но пока еще не смертельную рану, а день сегодняшний идет со всеми его событиями, примиряет все обиды, наносимые людьми людям, – простим вся Его Воскресением... Вот это прощение и сознание полной невиновности пред обществом, Родиной и правительством дают надежду в успокоении, в ожидании все же хорошего, справедливого конца – нашего вожделенного свидания при домашней семейной обстановке – буди, Господи, буди. Как хочется написать вам, все мои дорогие друзья, еще много-много теплых, хороших слов, но не знаешь, как их и изложить, – ну, словом, в настоящие святые минутки плачу, люблю, целую всех вас, понимаю вас – как, надеюсь, и вы меня понимаете – всеми фибрами своего существа. Вонми, Господи, нашему взаимному молению и в этот час, как жертву хваления, прими наше краткое взаимное восклицание: Христос воскресе! и ответное: Воистину воскресе!..»[9]
Весной 1940 года протоиерей Виктор был отправлен в Темниковские лагеря, откуда написал родным: «Я по великой и незаслуженной милости Божией жив и здоров... За посылки очень и очень благодарен, но зачем же сразу две? Это пересол, убыточный и для вас, и для меня – хранить легко мало, а избыток не знаешь, куда и положить. Мало вы представляете условия моей жизни. В будущем придерживайтесь планомерности. Местность, в которой живу, называется Темники – это бывшая Саровская пустынь. О себе писать ничего не могу, скажу только, что вы все далеки от малейшего представления и бытовых условий, и внешнего моего вида, в каком я нахожусь. Сейчас взял у врача однодневный отдых – шалит сердце, и вот имею возможность черкнуть вам несколько слов, в остальные дни ночью ухожу на работу, ночью и прихожу, времени и условий для писания нет...»[10]
1 ноября 1940 года отец Виктор написал: «Я жив и здоров, все это по великой милости Божией и за усердие ваших молитв, по заступничеству нашего покровителя святителя Николая. Егда был еси юн, поясался еси сам и ходил еси, аможе хотел еси: егда же состареешися... ин тя пояшет и ведет, аможе не хощеши. Если перефразировать это на слово “писать”, то для вас должно быть понятным, – что могу я о себе писать? Да ничего, мы должны, находясь в таком положении, больше чувствовать, чем понимать... Все три посылки получил. Великое... спасибо с глубоким поклоном несчастного зека шлю вам, недостойный этого внимания. Примечание дружеское: посылать нужно то, что можно носить и хранить в кармане, – это сухари, колбаса, конфеты. Отломил, взял в карман и пошел на работу, и есть это непоказно...»[11]
22 января 1941 года он писал родным: «Я после долгого времени работы на лесоповале, где страшно устал и оборвался, месяц был дневальным и хорошо отдохнул – сейчас зачислен в разряд актированных инвалидов 2-го разряда и нахожусь в 11-м лагпункте на работе в закрытом помещении – вязание сетей...»[12]
Поздравляя супругу с тезоименитством, отец Виктор писал ей в феврале 1941 года: «Будь здорова, быть может, Господь сжалится над Своим плохим служителем и сподобит еще хоть немного пожить нам вместе в мире, радости и взаимной любви. Как бы хотелось еще пожить вместе и, подводя итоги прошлой жизни, запереться от всего мира в свою хатку и безвыходно просидеть в ней до конца своей жизни, слушая твои милые, всегда добрые и ласковые разговоры молча, наслаждаться ими, попутно уплетая всегда опрятно и вкусно приготовленные и любимые мною кушанья. Это с одной стороны, а с другой – провести нам вместе остатки жизни в благочестии и молитвенном настроении, благодаря Бога за Его великие милости и награды во всю прошлую жизнь, и, наслаждаясь здоровьем и любовью своих милых, всегда нами любимых деток и внуков, быть их молитвенниками пред образом нашего покровителя, святителя Николая. Вот мои пожелания тебе, моя дорогая именинница, – да будет во всем воля Божия: пробави, Господи, милости Свои и впредь над недостойными, но любящими Тебя супругами.
Моим друзьям шлю свой привет и поздравление со вступлением в великие дни предстоящей Триоди. В воскресенье, 10 марта, помолимся вместе здоровою духовною молитвою, и я заочно разрешу вас от всех болезней, накопленных за период времени отсутствия врачебницы, а вы помолитесь за узника, всегда духовно пребывающего с вами...»[13]
Через месяц отец Виктор написал родным: «...О свидании не хлопочу, потому что оно невозможно и не нужно. Сохраните все представление о мне по прежнему моему образу и сохраните его в своей памяти, а теперешний свой вид я унесу в могилу, о котором вы не будете иметь представления, – и хорошо. Свидание – это лишние слезы и ужас, да и ненужная затрата необходимых для вас средств. Если Господь не сподобит повидаться, да будет воля Его, а сподобит – поговорим и поплачем слезами радости. Актированных инвалидов за зону лагеря не выводят, и работают посильно лишь в зоне лагеря. Я ходил на работы за 3-7 километров. Что касается досрочного освобождения для таковых, то это фантазия, покоящаяся на огнепальном желании свободы, и только. На первую свою жалобу от марта 40-го года получил ответ, что оснований для пересмотра дела нет, а потому – без последствий... Ну, что Бог даст, чувство полной невиновности пред властью и государством позволит примириться со всеми страданиями...»[14]
С началом Великой Отечественной войны положение заключенных резко ухудшилось; многие стали умирать, оставшись без поддержки родных, которые сами в это время оказались в бедственном положении. Протоиерей Виктор Киранов скончался в Темниковском лагере 30 марта 1942 года и был погребен в безвестной могиле.
Священномученик
Александр (Поливанов)
Священномученик Александр служил священником в Троицком храме в селе Алтата Ачинского уезда Енисейской губернии. Он был расстрелян большевиками в четырех верстах от села Алтата 30 марта 1919 года. Тело пастыря-мученика было перевезено в город Ачинск и предано здесь торжественному погребению.
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века.
Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Март».
Александр_:
ДЕНЬ ПАМЯТИ 31 МАРТА
Преподобномученица
Наталия (Бакланова)
Преподобномученица Наталия родилась в 1890 году в селе Шестово Подольского уезда Московской губернии в семье крестьянина Василия Бакланова. Когда девочке исполнилось восемь лет, родители отдали ее в школу, по окончании которой она сначала помогала им по хозяйству, а в 1903 году поступила послушницей в Новодевичий монастырь в Москве. Здесь она подвизалась до 1918 года, когда начались гонения на Русскую Православную Церковь и монастырь был через некоторое время закрыт. Оставшись жить на территории монастыря, где кельи были превращены в коммунальные квартиры, она работала сначала уборщицей, а когда пришлось покинуть стены разоренной обители, вместе с монастырскими послушницами, сестрами Евдокией и Анастасией Прошкиными, поселилась в поселке при станции Сходня под Москвой и работала у разных людей по хозяйству. В 1931 году она устроилась уборщицей в институт Курортологии в Москве.
Инокиня Наталья была арестована 27 ноября 1937 года. Сотрудники института показали, что Наталья Васильевна всегда отказывалась от общественных поручений; если она и участвовала в работе, то исполняла только техническую работу, а общественной работы чуждалась, проявляя к ней враждебность, отказывалась ходить на собрания, говоря, что у них все собрания и собрания, а ей некогда ходить на собрания.
В качестве свидетеля был допрошен священник, служивший в храме в поселке, где жила инокиня; он показал: «Мне о контрреволюционной деятельности бывших монашек... известно следующее: все три монашки... проживают вместе в одной квартире... между собой тесно связаны... Бакланова... говорила: “Ныне все против нас направлено, не дают нам свободно веровать в Бога...” Бакланова... сказала, что в доме отдыха такая скука – все пропаганда и пропаганда, безбожие, книжек религиозных нет... Такие разговоры и подобное недовольство существующим положением... как разговор и недовольство контрреволюционного характера, слышал от каждой... монашки»[1].
– Вы, находясь в тесной связи с попом Малиновским... и Анастасией и Евдокией Прошкиными, устраивали у себя сборища, где обсуждали контрреволюционные вопросы? Вели совместную контрреволюционную деятельность? – спросил инокиню Наталью следователь.
– Никогда мы контрреволюционных вопросов не обсуждали и никакой не вели контрреволюционной деятельности, – ответила инокиня.
– Вы следствию даете неверные показания, следствие еще раз предлагает вам дать правдивые показания о том, что периодически вас посещает поп Малиновский, с которым вы обсуждали контрреволюционные вопросы, вели совместную контрреволюционную деятельность.
– У меня на дому Малиновский бывал, с ним беседовали, но во время наших бесед мы контрреволюционных вопросов не обсуждали и не вели с ним никакой контрреволюционной деятельности.
7 декабря 1937 года тройка НКВД приговорила инокиню к восьми годам заключения в исправительно-трудовом лагере, и она была отправлена в Сиблаг. 8 января 1938 года она прибыла с этапом в Мариинск. Однако тяжелые условия лагеря оказались для нее непосильными, она заболела и была помещена в лагерную больницу в Мариинске. Инокиня Наталия Бакланова скончалась в лагерной больнице 31 марта 1938 года и была погребена в безвестной могиле.
Священномученик
Димитрий (Розанов)
Священномученик Димитрий родился 10 октября 1889 года в селе Бардино Коломенского уезда Московской губернии в семье псаломщика Павла Розанова. По окончании в 1907 году Коломенского духовного училища он женился на Елизавете Павловне Кедровой и был назначен псаломщиком в храм Михаила Архангела в село Починки Коломенского уезда*. После большевистского переворота и начала гражданской войны он был в 1918 году мобилизован в тыловое ополчение Красной армии, в котором прослужил до 1921 года.
21 ноября 1921 года Дмитрий Павлович был рукоположен во диакона к Михаило-Архангельской церкви в селе Починки, а 8 мая 1922 года – к той же церкви священником.
В то время одной из форм борьбы безбожных властей с Церковью было требование уплаты произвольно назначаемых сумм в виде различных налогов. В 1931 году за неуплату одного из налогов отец Димитрий был приговорен к четырем месяцам принудительных работ. Мера наказания не была связана с лишением свободы, и священник во все церковные праздники приезжал в село и совершал богослужения. В 1933 году отец Димитрий был награжден наперсным крестом.
В 1937 году власти, в связи с распоряжением советского правительства о физическом уничтожении Церкви, приняли решение арестовать священника, а храм закрыть. В октябре 1937 года были собраны показания лжесвидетелей о том, что священник якобы занимался предвыборной агитацией, направленной против кандидатов, которые выдвигались местными коммунистами, и предлагал в кандидаты верующих людей, из-за чего население проголосовало против коммунистических кандидатов. Председатель местного сельсовета подал в НКВД справку, в которой писал, что благодаря агитации священника коммунистических избранников только со второго раза удалось провести в кандидаты. «Дальнейшее пребывание Розанова в селе Починки невозможно»[1], – заключил свою справку председатель.
Группа граждан села Починки, которые явились впоследствии и лжесвидетелями, направила в НКВД заявление, прося привлечь священника и активных членов двадцатки к уголовной ответственности за срыв выборов, так как были предложены не те кандидаты, которые предлагались представителями советской власти.
12 ноября 1937 года отец Димитрий был арестован, заключен в каширскую тюрьму и через день допрошен. На допросах следователь повторил все лжесвидетельства, но на каждый вопрос, с описанием несовершенных преступлений и пересказом непроизнесенных слов, отец Димитрий отвечал однозначно: «Этого я не говорил и виновным себя не признаю».
16 ноября следствие было закончено, и 19 ноября 1937 года тройка НКВД приговорила отца Димитрия к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. В марте 1938 года родные получили от него письмо со станции Известковая Уссурийской железной дороги, и на этом всякая их связь со священником прекратилась. Священник Димитрий Розанов скончался в Бамлаге 31 марта 1938 года и был погребен в безвестной лагерной могиле.
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века.
Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Март».
Тверь. 2006.
Навигация
Перейти к полной версии